Стихотворение «Люблю Людмилу!» было напечатано в воскресном номере газеты города Эн.
А в среду в комнату отдела литературы и искусства вошли в сопровождении Людмилы из отдела писем две девушки в платьицах из полосатого штапеля и в одинаковых босоножках, только на одной босоножки были голубые, а на другой — белые.
Людмила из отдела писем подвела посетительниц к столу Аркаши Сарафанова, сказала- «К вам!»— странно улыбнулась и ушла.
— Мы с жилстройки! — сказала девушка в голубых босоножках — рыжеватая, с бойким вздернутым носиком и с ямочками на щеках. — Мы — штукатуры Я — Люся!
Она протянула журналисту руку лопаточкой. Последовало рукопожатие.
— Мила! — сказала девушка в белых босоножках — брюнетка с чуть раскосыми графитно-черными глазами — и тоже протянула руку лопаточкой.
— Садитесь, девушки! — бодро сказал Аркаша Сарафанов. — Садитесь и выкладывайте, что у вас стряслось!
Девушки переглянулись, и рыжеватая Люся с ямочками на щеках бойко начала:
— В вашей газете стихи были напечатаны «Люблю Людмилу!». За подписью В. Пулина. Он у нас на стройке работает, мы его знаем, этого В. Пулина, и просим напечатать на его стих наше опровержение!
Криво улыбаясь, Аркаша Сарафанов прервал бойкую Люсю:
— Стихи, девушка, — это… стихи, литература. Как можно опровергать стихи?
— А вы стихи не опровергайте! Вы просто дайте заметку, что факт про Людмилу не подтвердился!
Предчувствуя недоброе, Аркаша потребовал детальных объяснений.
— Тут и объяснять нечего! — сказала Люся с ямочками на щеках. — Меня зовут Людмилой, и ее, — она показала на свою черноглазую подружку, — тоже зовут Людмилой. Только она Мила, а я Люся. А В. Пулин, допустим, в это воскресенье идет гулять со мной, клянется, что любит, говорит: «Прочти, что выложено на пятом этаже, это исключительно для тебя». Одним словом, давит на мою психику!
— А в следующее, допустим, воскресенье, — подхватила черноглазая Мила, — В. Пулин идет гулять со мной. И тоже клянется, что любит! И тоже давит этими кирпичами на мою психику. А потом до такого докатился нахальства, что напечатал в вашей, газете стих про свое некрасивое поведение!
Аркаша Сарафанов стал ерзать на стуле, потом вытащил из кармана платок и вытер вспотевший лоб.
А обе Людмилы продолжали наступление.
— У нас на завтра назначено собрание. Мы будем разбирать моральный облик В. Пулина, приходите послушать!
— Мы ему еще и за хулиганство влепим. Какое он имеет право дом расписывать… по личному вопросу. В этом доме не одни только Людмилы будут жить!
— Мы узнали: он и на других стройках такими делами занимался. В Соловьином проезде в одном доме на четвертом этаже выложено «Люблю Клаву», а на шестом «Люблю Веру». Его работа!
Как ни крутился Аркаша Сарафанов, как ни изощрялся в красноречии, пытаясь смягчить сердца оскорбленных Людмил, девушки были непреклонны. Пришлось пойти с ними к редактору.
Спартак Лукич выслушал сбивчивое вступление заведующего отделом литературы и искусства и гневное скерцо штукатуров, надулся, покраснел и обещал «подумать».
Когда Людмилы вышли из его кабинета, он смерил уничтожающим взглядом своего сильно смущенного сотрудника и, так как повод для очередной нотации был налицо, сказал строго и веско:
— О чем говорит этот, я бы сказал, прискорбный факт, товарищ Сарафанов?!
Спартак Лукич сделал паузу и затем сам ответил на свой вопрос:
— Этот факт, товарищ Сарафанов, говорит о том, что в жизни всякое старье иногда маскируется под новое. Нужно, товарищ Сарафанов, внимательно, так сказать, глядеть по сторонам, чтобы не попасть в неприятный, вернее, обидный, я бы даже сказал — позорный, просак!
И на этот раз Спартак Лукич был абсолютно прав! Аркаше осталось лишь склонить голову в знак своего полного согласия с этими мудрыми мыслями и пообещать редактору в дальнейшем глядеть по сторонам, что называется, «в оба».
ВИКОНТ И ВИТЬКА (Сценка)
Лифтерша Каныгина — совсем еще молодая, крепкая и свежая женщина — сидит на стуле и читает книжку. Отдается она этому любимому занятию с наслаждением, самозабвенно, вся целиком, так, как это умеют делать только московские лифтерши. Ее широкий лоб перерезан глубокой складкой, пухлые губы чуть шевелятся: Каныгина читает тихим шепотом, вслух, «про себя».
Никто и ничто не мешает ей заниматься чтением в эти долгие дневные часы. Жильцы дома на работе, хозяйки вернулись уже из магазинов, редко кто войдет сейчас в дом или выйдет из него.