И вот тогда глухонемой Арсений не выдержал. Он подскочил к Григорию и, ожесточенно тряся своего кузена за грудки, стал истерически выкрикивать:
— Ты говорил: я глупый. Ты сам, дурак, глупый! «Инициатива, инициатива»! Заехал в Сибирь со своей инициативой, что теперь будешь делать?!
Полузадушенный Григорий вырвался наконец с помощью дружинников из медвежьих лап Арсения и указал с искренним, из глубины души идущим чувством:
— Откуда я мог знать, дружок, что тут инициатива наскочит на инициативу?!
И первым молча полез в грузовик.
МОЗОЛИСТЫЕ РУКИ (Сценка)
И. А. Любанскому
Поздний воскресный московский вечер, почти ночь.
В вагоне метро пассажиров немного. Спектакли и концерты уже кончились, и театральная публика успела разъехаться раньше.
Сейчас в основном едут по домам из гостей. Едут аккуратные старички и старушки, дедушки и бабушки — они возвращаются после свидания с внуками и внучками. Едут и целыми семьями: были у друзей на другом конце города, засиделись допоздна, пора и честь знать.
Дети в небрежно нахлобученных шапчонках и беретиках спят на коленях у сонных мам и пап. Юноша с длинной нежной шеей, с копной белокурых волос, похожий на Вана Клиберна, дремлет, склонив голову на плечо своей подружки. Его шляпу она держит у себя на коленях. У нее прелестные глаза — темно-синие с фиалковым отливом — и крупные грубоватые руки.
Все молчат. И у всех на лицах написано одно: скорей бы домой, в постель, ведь завтра с утра на работу!
На остановке в вагон входит новый пассажир. Это мужчина лет тридцати пяти — сорока. Его лицо — находка для художника-шаржиста, любителя изображать человека-барана, человека-крысу, человека-гуся. Тут уже постаралась сама природа, и карикатуристу остается лишь взять в руки свой язвительный карандаш и точно перенести на бумагу то, что дала оригиналу натура. А жестокая натура дала оригиналу непропорционально развитую нижнюю челюсть, широкие скулы и маленькие злющие глаза, в просторечии именуемые гляделками.
На нем потрепанный ватник и кепка, черные суконные брюки и желтые грязные полуботинки с металлическими пряжками.
Вместе с новым пассажиром в вагон входит дух скандального беспокойства.
Он пьян. Но не очень, не до потери сознания. Однако вполне достаточно для того, чтобы затеять шумный скандал с руганью, а если повезет, то и с дракой.
Видно, что он жаждет этого скандала всеми фибрами своей проспиртованной души.
Вот он задел за вытянутые ноги юноши, похожего на Вана Клиберна, выругался:
— Убери подставки, развалился, как в бане.
Юноша вздрогнул, открыл глаза, покраснев, спрятал ноги под лавку и извинился.
— Еще извиняется! В такси надо ездить с такими ходулями.
Вот плюхнулся на свободное место, чуть не придавил старушку в темном платочке. Она испуганно отодвинулась от него. А он взял и подвинулся к ней. Она отодвинулась подальше. Он опять придвинулся — ему эта игра понравилась! Старушка поднялась и ушла в другой конец вагона. Тогда он, подмигнув сосредоточенно молчавшим пассажирам, громко, на весь вагон сказал
— Не признает меня бабка кавалером, хоть плачь!..
По лицу его, однако, заметно, что он разочарован.
Скандал не получается. Не в тот вагон попал. Не к кому прицепиться.
Еще остановка. В вагон входят двое молодых людей. Они хорошо одеты: фетровые светлые шляпы, новые пальто модного покроя — короткие, с чуть опущенными плечами, яркие кашне, на ногах — узконосые черные туфли, тоже новенькие.
Мужчина в ватнике оживился. Вот с этими можно связаться. Стегануть их ядреным словцом, осрамить, толкнуть, даже ударить — подавить наглостью, физическим превосходством… Артисты, поди. Или студенты! Ишь расфуфырились!.. В его хитрых гляделках зажигается лютый огонек. Он начинает:
— Стиляги пожаловали! Привет и уважение!
Молодые люди молчат.
Не дождавшись ответа, он апеллирует к вагону:
— Мы с вами, граждане, вкалываем из последних силенок, а они, — жест в сторону молодых людей, — по кафе-мороженым спасаются, пломбёры коньяком запивают!
Молчание.
— Як вам обращаюсь, между прочим! Обязаны отвечать… когда вас трудящий народ спрашивает.
Один из молодых людей — коренастый блондин с веселыми черными глазами — не выдерживает:
— Что тебе нужно, дядя?
— Отвечай трудящему народу… на каком основании стиляжничаешь!