Нравится ли ей пьеса? Очень! Она смешная!
А что в ней смешного? С очаровательной непосредственностью Люся объяснила, что кажется ей лично смешным в пьесе. В ее рассуждениях было много наивного, но эта наивность искупалась свежестью и искренностью ее чувства.
— Она очень жизненная, эта комедия! — наставительно сказала Люся.
— Вы знаете колхозную жизнь? — спросил я.
— Я была в колхозе!
— Долго?
— Три дня. Наш курс посылали на картошку. Очень было интересно! Но на третий день мама прискакала туда на такси и привезла справку, что у меня гланды и мне надо делать операцию. И в общем, картошку убрали без меня, а гланды вырезали тоже не мне!
Люсина мама сделала «большие глаза» и сказала:
— Люся! Побойся бога!..
…Месяца четыре спустя я попал на конференцию зрителей, созванную одним учреждением из сферы искусства для обсуждения нескольких современных комедий, в том числе и той, которая так понравилась нам с Люсей.
В ожидании начала конференции ее участники чинно циркулировали по фойе. Все выглядело весьма благопристойно. Это благолепие несколько нарушала эффектная ненатуральная блондинка гренадерского роста с темным пушком на верхней губе. Ее темпераментная активность била ключом. Она металась по фойе из угла в угол так стремительно, словно ее толкала невидимая пружина. Здесь она пожимала руки одному, тут обнимала другую, там что-то нашептывала на ухо третьему. В ее черных навыкате глазах сверкала бешеная энергия, щеки рдели румянцем. Она была как божия гроза — да простит меня Пушкин.
Наверное, вы знаете ее, но не больше, чем знаю ее и я. Она постоянный посетитель театральных премьер и видный деятель кулуарной театральной политики. Она искренне убеждена, что именно здесь, в фойе и в буфете, она и ей подобные вершат настоящий суд и дают настоящую оценку. Общественно она существует там, где в силу тех или иных причин создается некий вакуум, некая пустота, каковую она и заполняет своими пышными, но очень уж проворными телесами.
Я не могу вспомнить ее имя и отчество. Нечто сложное. Вроде Семирамиды Изумрудовны.
Наконец, конференция началась. Семирамида, конечно, сидела в президиуме.
Выступления были разные — дельные и бессодержательные, интересные и скучные. И вдруг я вздрогнул: на трибуне появилась… Люся. Она оглядела зал весьма независимым взором, мило улыбнулась кому-то, открыла хорошенький ротик, и я… не поверил своим ушам! Боже мой, как ругала Люся ту самую комедию из колхозной жизни, которую мы вместе смотрели в театре всего лишь четыре месяца тому назад.
Оказалось, что комедия не смешная. Совершенно не смешная! Бедная Люся, которой так хотелось посмеяться в тот вечер, ушла домой из театра совершенно разочарованная. Ей было ужасно обидно, потому что… — тут Люся обаятельно улыбнулась в зал, — потому что билет она купила на свои кровные деньги — из стипендии. А какие у студентки деньги — сами понимаете! Пьеса не жизненная, совершенно не жизненная, ни одного живого типа! Разве в ней показан колхоз?! Нет, это совершенно не колхоз, уж она-то, Люся, знает, что такое колхоз!
Я едва сдержался, чтобы не крикнуть с места: «Люся, побойся бога!»
А Люся продолжала шпынять драматурга с той же очаровательной грацией. Ох уж эти драматурги! Как сказал Гоголь: «С кого они портреты пишут? Где разговоры эти слышат?..»
— Это сказал Фамусов, и у Грибоедова, а не у Гоголя! — поправил кто-то Люсю из зала.
— А какая разница! — отпарировала Люся. — Возможно, что это сказал не Гоголь, а Грибоедов, но что меняется? Все равно комедии, которая нам нужна, нет! Напишите же ее! — обратилась ЛюСя к президиуму, эффектным, умоляющим жестом протянув руки к сцене. — Мы, организованные зрители, будем вам так благодарны за это!
Она еще раз обаятельно улыбнулась в зал и под сдержанные аплодисменты сошла с трибуны.
Я сидел на своем месте потрясенный до глубины души. Откуда у нее, у Люси, это лицемерие, это грациозное бесстыдство?! Ох, прав, кажется, был Люсин папа, когда не пустил ее «в артистки». Ведь на трибуне она играла по всем законам дурного театрального штампа роль наивно-обаятельной, якобы современной девицы, и это было до ужаса бездарно!