Я едва дождался перерыва, чтобы встретиться и поговорить с Люсей. Она стояла в фойе и явно ждала кого-то. Увидев меня, она ничуть не смутилась. Когда я высказал ей свое отношение к ее выступлению на конференции, она с искренним удивлением пожала плечиками
— Но ведь тогда я так просто говорила о пьесе с вами, а сейчас я выступала как организованный зритель!
— Мне кажется, что зритель всегда должен говорить «просто так», Люся, независимо от того, в каком состоянии он находится — в организованном или в неорганизованном. И потом, Люся, милая, неужели вам ничего не понравилось в том спектакле?
— Но ведь мы же пришли на обсуждение! — сказала Люся.
— А разве обсуждение — это обязательно полное осуждение?
Люся посмотрела на меня еще более удивленно, но вдруг за моей спиной послышались торопливые шаги и, обернувшись, я увидел Семирамиду Изумрудовну. Она глядела на меня в упор с ненавистью и укором. Так крылатый посланец неба взирал на демона, охраняя бедную Тамару от его нескромных посягательств.
— Люсенька, вы чудно сегодня выступали! — не сказала — пропела Семирамида Изумрудовна. — Пойдемте, мне надо с вами поговорить о дальнейшем. — Она обняла Люсю за плечи и повела ее куда-то. Рядом с большой, широкой, как у палача, Семирамидиной спиной тоненькая Люсина фигурка выглядела жалко и беззащитно.
КАПРИЗ СЛАВЫ
Однажды утром к пенсионерке Марии Игнатьевне Трушиной, пожилой, грузной, интеллигентной вдове, постучался ее сосед по комнате, молодой, подающий надежды киноактер Яша Суренский.
На его настойчивый стук первым отозвался Степка, маленький песик с живыми черными глазками, общий баловень и любимец всей квартиры. Он громко и не по своим размерам басисто залаял, предупреждая: «Если вы с дурными намерениями, то я вас разорву на мелкие кусочки!»
Вдова отворила дверь и впустила Яшу в комнату. Узнав актера, Степка умолк и энергично заработал куцым хвостиком. Он частенько получал от него то кусочек сахару, то печеньице и питал к молодому таланту симпатию не совсем бескорыстную.
Увидев радостно-возбужденное Яшино лицо, опытная вдова сразу сообразила, что сосед пришел не затем, чтобы перехватить «до получки». Что-то с ним случилось большое, хорошее. Но что именно?
Сгорая от любопытства, она спросила:
— Что это вы, Яшенька, сияете как именинник?
— А у меня, Мария Игнатьевна, действительно именины! — напыщенно ответил киноактер. — Только именины сердца, как говорил Манилов у Гоголя. — Может быть, это говорил и сам Павел Иванович Чичиков, не помню. Но дело не в Чичикове! Одолжите мне, Мария Игнатьевна, пожалуйста, вашего Степку минут на двадцать, от силы на полчаса.
— Господи помилуй, зачем вам Степка понадобился?! Если для киносъемок, то не дам. Он — собака с повышенной моторностью. И вообще очень нервный. Его ваши режиссеры могут до сумасшествия довести!
— Успокойтесь, Мария Игнатьевна, не для киносъемки. Видите ли… меня сейчас придут фотографировать для одного журнала. И я хочу сняться со Степкой на руках.
— Почему именно со Степкой? — удивилась вдова.
— Ну не вас же мне держать на руках, Мария Игнатьевна, милая! — усмехнулся Яша.
Он сел на диван рядом со Степкой и небрежно погрузил свою ладонь в его белоснежную шелковистую шерстку.
— Я, Мария Игнатьевна, считаю, что наш брат молодой киноактер должен быть прежде всего организатором. Что такое успех? Это сначала организация, а потом уже талант и все прочее. Если у тебя нет организаторской жилки, то так и пропадешь в безвестности, как последняя собака. Но меня, Мария Игнатьевна, на козе не объедешь!.. Понимаете? То-то и оно!
— Да, но Степка-то мой при-чем тут?
— Мадам Слава, Мария Игнатьевна, это оч-чень капризная дама. И если уж я заставил ее обратить на меня — по-настоящему в первый раз, заметьте! свое благосклонное внимание, значит, я должен, так сказать, закрепить его как следует. Просто так сняться — скучно и неинтересно. Таких снимков сотни. Они мелькают, но не впечатляют, не остаются в памяти у благодарных современников… На Западе, Мария Игнатьевна, кинозвезды это хорошо учитывают. Взгляните на их снимки. Всегда найдете какую-нибудь впечатляющую деталь. Какого-нибудь там ребеночка, собачку, кошечку, попугайчика. Они утепляют снимок и обостряют его восприятие. Снимок не входит, а как бы вонзается в сознание читателя. Психология рекламы, Мария Игнатьевна, — великое дело. Я это хорошо понимаю, меня на козе не объедешь!.. Так я возьму Степку! На двадцать минут, с гарантией?
— Ну… берите!
— Ого, уже звонят. Пошли, Степан!