Когда Полосатиков, совершив еще один рейс на «чертовом колесе», спустился вниз на грешную землю, братцы-кролики и Сережа-большой подошли к «странному мальчику».
— Здорово, Полосатиков!
— Здорово!
— Ловко у тебя получается. Ты, наверное, летчиком хочешь быть, тренируешься на мертвую петлю, да?
Глаза у Сережи загорелись от этой похвалы, но тут к троице подошел стоявший поодаль молодой человек без шапки, с бледным, скучным, полным лицом, с копной длинных волос на голове; сзади, на шее, они сбивались в колечки, как шерсть у пуделя.
— Это мой старший брат! — с гордостью сказал Сережа Полосатиков.
Полосатиков-старший посмотрел на вежливо поклонившихся ему Костю и Эдика безразлично, словно перед ним были не мальчики, а забор, заклеенный старыми афишами, и молча выплюнул изо рта окурок сигареты прямо им под ноги.
— Очень интересное это колесо, правда? — сказал Костя Гаранин, обращаясь к Полосатикову-младшему.
Глаза у Полосатикова-младшего снова загорелись, но Плосатиков-старший, скривив рот, сказал:
— Чепуха!
И тогда Полосатиков-младший тоже скривил рот и с такой же презрительной миной процедил сквозь зубы:
— Чепуха!
— Идем, малявка! — приказал старший брат, и младший послушно пошел следом за старшим.
Когда они затерялись в толпе гуляющих, Сережа-большой положил свои руки на плечи оторопевших друзей и сказал:
— Ну что же, братцы-кролики, теперь, когда эта «ходячая загадка природы» разгадана, вам остается только одно — сделать из него человека. Можно из него сделать человека, как вы думаете?
Мальчики переглянулись, и Эдик Буценко ответил очень серьезно:
— Можно, но трудно. Двенадцать лет прожил на свете, но такого еще не видел. Придется поработать!
— Придется! — подтвердил Костя Гаранин.
ВСЕМУ ВИНОЙ ВИРУС
Матч не кончился потому, что зрители, недовольные судьей, перемахнули через ров, отделявший стадион от трибун, и на футбольном поле началась драка.
В центре поля мгновенно образовался топчущийся на месте клубок из ярких цветных рубашек и синих полицейских мундиров.
В воздухе замелькали кулаки и палки.
Мы не могли понять, кто кого и за что бьет, мы понимали только, что нам тут делать нечего! Тем более что зрители, оставшиеся на трибунах и болевшие за дерущихся на поле болельщиков, тоже готовы были перейти от слов к делу. Цепная реакция большой драки неминуемо должна была закончиться всеобщим взрывом. Надо было вовремя убраться восвояси.
Повторяя на каждом шагу единственное испанское слово «пердоне!» (извините!), которое мы знали, мы с трудом пробрались к выходу. Спустя пятнадцать минут мы уже спокойно пили свой кофе, сидя за столом под полосатым тентом маленького уличного кафе.
Вошел новый посетитель и сел рядом с нами за свободный столик. Это был мужчина средних лет с крупными чертами лица индейского склада. На нем были надеты разорванная на плече рубаха навыпуск — белая, с нарисованными на ней где попало маленькими красными попугайчиками — и узкие голубые брюки, тоже разорванные на коленях.
На его смуглой скуле под правым антрацитно-черным глазом красовался здоровенный темно-лиловый кровоподтек. Кроме того, мы заметили, что он хромает.
Мужчина в рубахе с попугайчиками заказал прохладительного и жадно, прямо из горлышка, выпил почти целиком всю бутылку. Потом он закурил сигарету, посмотрел на нас и, дружелюбно подмигнув нам здоровым глазом, сказал что-то по-испански. Жестами мы ответили, что не понимаем его. Тогда он перешел на беглый, но плохой английский, и вожжи разговора взял в свои надежные руки Вася Коломейцев, молодой ленинградский архитектор, — он понимал и объяснялся по-английски лучше всех из нашей маленькой группы советских туристов.
— Я вас видел «там», сеньоры! — многозначительно сказал мужчина с подбитым глазом.
— Да, мы «там» были, но ушли. И, кажется, вовремя! — ответил за всех нас Вася Коломейцев.
— Я тоже ушел, но, как видите, не вовремя!
С печальной улыбкой он показал на пострадавшие брюки и рубаху с попугайчиками. Свой подбитый глаз в список потерь и убытков он не включил.