— Он говорит, — сказал Супрунов по-русски, когда дрессировщик закончил свою длинную тираду, — что этот пудель был в свое время знаменитым артистом. Чудеса делал на арене. А сейчас состарился и ни на что больше не годен. Но он, Мигуэль Мария дель Лра-дос — человек гуманный, он на улицу бесполезную собаку не выбросил. Пес получает у него пенсион — его тут кормят.
Дрессировщик блеснул в улыбке своими прелестными рекламными зубами и сказал Супрунову еще что-то.
— Говорит, что покажет нам сейчас смешную шутку! — перевел друзьям ленинградец.
Склонившись над лежащей у его ног собакой, Мигуэль Мария дель Прадос тихо произнес по-испански несколько слов. Пудель сейчас же вскочил и сел. Чуть склонив набок большую лохматую грязную голову, он чутко глядел на хозяина в упор преданными умными глазами. Дрессировщик негромко свистнул. Прихрамывая на все четыре лапы, пудель отбежал в сторону и остановился, повернув корпус в сторону дрессировщика. Поза его выражала напряженное ожидание. Коротко и резко прозвучала испанская команда. Пудель бросился вперед, хотел было на бегу кувыркнуться через голову, но оплошал и тяжело свалился на бок. Он поднялся и снова попытался перевернуться через голову и снова не смог И тогда, как бы раздавленный своей неудачей, повизгивая и извиваясь, пудель пополз на брюхе к хозяину А тот стоял широко расставив ноги, уперев руки в бока, насупленный, недоступный. Всей своей фигурой он показывал, что не признает унизительных извинений пуделя.
Пес подполз и, готовый принять любую кару, положил морду на элегантные остроносые хозяйские туфли. Оттолкнув пуделя, Мигуэль Мария дель Прадос со смехом повернулся к морякам. Но те молчали, и по лицам их видно было, что «смешная шутка» им не понравилась. Это неожиданное обстоятельство не обидело, а скорее удивило дрессировщика, но он сделал вид, что ничего не заметил, и, светски улыбаясь, подвел моряков к высокой клетке, в которой дремали две небольшие обезьянки.
Зверьки, увы, тоже были далеко не первой молодости — с пепельно-розоватыми плешинками на понурых светло-коричневых спинках, с глубокими морщинками на темных детских лобиках.
Когда Мигуэль Мария дель Прадос окликнул их, обезьяны подняли головы, и снова морякам стало не по себе: такая осмысленная человеческая тоска светилась в круглых кофейных обезьяньих глазах
Дрессировщик на своем трудном англо-испанском языке долго рассказывал что-то Супрунову, помогая себе резкими жестами. Митя Броденко и Сережа Бала-нов рассматривали обезьянок, сочувственно подмигивая им.
— Говорит, что эти обезьяны тоже его пенсионеры, — наконец перевел Супрунов товарищам слова дрессировщика, — говорит, что они раньше исполняли на арене интересный номер. Если им сказать, что они молодые красавицы, они начинают охорашиваться, а если сказать, что они старухи, они очень сердятся.
— А колы ему самому объявить прямо в очи, що он старый хрен, он, мабуть, тоже спасибо не скажет! — сказал Митя Броденко.
Супрунов сделал большие глаза и неодобрительно покачал головой.
Обратившись к обезьянам, Мигуэл Мария дель Прадос ласково, с кошачьими вкрадчивыми интонациями не проговорил — проурчал:
— О линдас мучачос!.. Линдас мучачос!..[2]
Обезьяны оживились, вскочили.
Дрессировщик продолжал урчать с той же ласковой томностью:
— О линдас мучачос!..
Теперь обезьянок нельзя было узнать. Куда девалась вся их вялая сонливость! Грациозно вихляя бедрами, как и подобает прекрасным юным сеньоритам, они прогуливались по клетке на задних ногах, поддерживая одной из передних лапок длинный хвост, словно воображаемый шлейф вечернего платья; уморительно гримасничая, они гляделись в воображаемые зеркальца, они проводили воображаемыми пуховками по своим плоским носам с вывороченными ноздрями. На них нельзя было смотреть без смеха. И моряки смеялись — громко, от души.
Вдруг Мигуэль Мария дель Прадос жестко сдвинул брови и резко бросил прямо в умильные обезьяньи мордочки:
— Биэхас![3]
Обезьянки в ужасе заметались по клетке.
— Биэхас! — с явным удовольствием повторил дрессировщик. — Биэхас!
Поднявшись на задние ноги, вцепившись передними лапками в железные прутья клетки, обезьянки трясли ее изо всех сил. Глаза их умоляли о пощаде.
— Довольно! — сказал Сережа Баланов.
Но Мигуэль Мария дель Прадос, наслаждаясь беспредельностью еврей власти над бедными обезьяньими душами, продолжал повторять:
— Биэхас!.. Биэхас!..
В смертельной и уже злобной тоске обезьяны неистово затрясли клетку, она покачнулась и упала на пол