— Какие славные человеки живут на нашей земле!
Но, увы, по долгу сатирической службы приходится иной раз рассказывать совсем другое, потому что разные люди обитают в этих милых домиках.
Итак, в маленьком деревянном домике, почерневшем от времени и дождей, в дачном поселке под Москвой жили-были инвалид Григорий Иванович Лизютин (в поселке его звали попросту «дядя Гриша») и некто Волосенков Серафим Аркадьевич, заместитель директора одного довольно крупного промкомбината.
Дядя Гриша был здоровенным сорокапятилетним мужиком с вытянутой волосатой физиономией типа «кабанье рыло». Впрочем, «рыло» это было не лишено благообразия, портил его только нос — большой, скучный, с мясистыми ноздрями, структурой и цветом напоминавший ягоду клубнику сорта «красавица Загорья».
К инвалидам войны или труда дядя Гриша никакого касательства не имел. В поселке звали его «инвалидом водки» Когда-то работал он на железной дороге, но был уволен за пьянство и покатился под горку Поступит на работу, две-три недели продержится, глядишь — опять казакует в буфете на станции. Жил случайными заработками, причем брался за все: телевизор починить — пожалуйста, будильник исправить — ради бога, замок у сарая не запирается, надо наладить — с превеликим удовольствием!
Делал все это дядя Гриша одинаково плохо. Телевизоры, побывавшие в его руках, потом уже не то что моргали, а дергались, как припадочные, нервным частым тиком, будильники замолкали навеки, отремонтированные замки отпирались с помощью простой спички. Его стыдили и ругали за халтуру, а ему было на все наплевать, лишь бы схватить двадцатку да посидеть в буфете, поточить лясы с официантками. Короче говоря, был дядя Гриша человеком никудышным. Жил один — жена и та не выдержала, сбежала от него к своей матери под Саратов.
Что касается Серафима Аркадьевича Волосенкова, то этот товарищ изготовлен был совсем из другого теста.
Очень солидный, лицо широкое и чистое, с мягкими округлыми чертами, не красив, но приятен, полноват, но в меру без выпирающего безобразно живота.
Выпивать Серафим Аркадьевич не выпивал, но иногда тоже позволял себе посидеть с добрым приятелем в буфете на станции за кружкой пива, а то и за стопкой водочки. Сидит, потягивает пивцо и чинно-благородно рассуждает на темы международной политики. Хорошо разбирался в международных делах Серафим Аркадьевич Волосенков. Начнет иной раз «загибать салазки» империалистам — заслушаетесь! И жена у него была такая же солидная, домовитая женщина, и сынок Петька — совсем еще соплячок! — а тоже держался с большим достоинством.
Остановится, бывало, прохожий у их палисадника, залюбуется алыми пышными пионами, а Петька ему из-за частокола:
— Вы чего, дядечка, глядите?
— А что — бесплатно нельзя? — пошутит прохожий.
— За бесплатный поглядишь — получай шиш! — тотчас же ответит Петька и покажет прохожему маленький кукиш.
Серафим Аркадьевич Петькины словесные выверты поощрял и одобрял.
— Пускай балуется рифмой ребенок! — посмеиваясь, говорил он жене, когда та жаловалась ему на сына. — Это даже полезно, если хочешь знать! Вырастет, станет писателем-сатириком!
Жили Волосенковы скромно, но вполне прилично — по зарплате, занимая в деревянном домике две большие комнаты. В третьей, поменьше, гнездился дядя Гриша.
Соседей своих дядя Гриша уважал за то, что Серафим Аркадьевич всегда охотно, по-соседски выручал его деньжонками. Зайдет дядя Гриша в чистую, уютную спальню супругов Волосенковых, примыкавшую к его комнате, поговорит для приличия о погоде, о том о сем, а потом, кашлянув, скажет:
— Аркадьич, ты меня… того… выручи на четвертак, в эту субботу отдам. Душа горит — до того выпить охота!
И Серафим Аркадьевич никогда ему не отказывал. Встанет, подойдет к старинному пузатому комоду красного дерева, стоявшему у стенки, вытащит чуть-чуть верхний ящик, достанет деньги и подаст дяде Грише со словами:
— Не тот идиот, кто в долг берет, а тот идиот, кто берет и не отдает.
И надо сказать, что долги свои дядя Гриша всегда отдавал. Не в «эту субботу», так в ту или в ту-ту, а обязательно отдаст!
И вот однажды в одну из таких суббот, когда душа у него горела от желания выпить, а идти к Волосенковым за деньгами было как-то неудобно — потому что очередной неотданный четвертак отягощал его не совсем еще уснувшую совесть, — дядя Гриша подумал о пузатом волосенковском комоде, стоявшем вот здесь, за стенкой. Ведь сосед каждый раз за деньгами нырял именно туда, в комод, в верхний ящик!