Разглагольствуя о мужестве Авдеева, Сербов старался подчеркнуть и свою храбрость.
Орущие голоса приближались к нашей камере.
Вот Сербов зашёл в камеру, где сидел бывший левый эсер — адвокат Смакотин, казак, перешедший на сторону большевиков. Человек он был уже немолодой, но очень упорный и энергичный. Он не испугался крика Сербова, ответил ему с достоинством. Тогда Сербов сказал:
— Ну ладно, старик. Хоть ты и казак, но сбился с правильного пути. И принципиальный лишь только потому, что роду ты казачьего.
Так, обойдя поочередно почти все камеры, обругав нецензурными словами бывшего левого эсера адвоката Трофимова, теперь большевика и ярого обличителя акмолинских чиновников и баев, они добрались и до нас.
С грохотом отворилась дверь. Вошли Сербов, начальник караула, надзиратели и двое русских в казахских одеждах. Сербов скомандовал:
— Встать!
Мы встали.
Сербов с улыбкой обратился к одному из своих спутников, показывая на нас:
— А это — казахское отделение, господин сотник.
— Начальство, значит, — «догадался» сотник.
— Да, большевистские птенцы, но мы обрубили им крылья, не дали взлететь! — самодовольно закончил подвыпивший Сербов.
На следующий день мы узнали, что Павлова искромсали саблями…
Были в тюрьме и такие заключённые, которых не подвергали истязаниям. Они как-то оставались в стороне, хотя и не были безучастными, когда слышали стоны заключённых, избиваемых бандитами-тюремщиками.
Попадали в тюрьму и крестьяне, далёкие от политической борьбы, но отказавшиеся вступить в белую армию.
После очередной мобилизации бросили в тюрьму немца по фамилии Гоппе, якобы агитировавшего молодёжь не подчиняться властям.
На вид ему было не более двадцати лет. Родом он оказался из села Долинки Акмолинского уезда. Русским языком владел плохо, а по-казахски почти ничего не понимал. Но тем не менее это не помешало найти нам общий язык.
Однажды в полночь в нашу камеру ворвались надзиратели и два вооружённых солдата.
— Гоппе, вставай, пошли! — послышалась команда.
— Куда? — спросил он.
— На допрос!
Мы долго не спали в ожидании товарища. В тюрьме тишина. За решетчатым окном непроглядная тьма. Только белыми бабочками кружится снег, устилая землю. Белой стеной высится занесённая снегом тюремная ограда…
Ночь поглотила нашего товарища.
Прошло немало долгих минут. Вдруг снова послышался лязг отпираемой двери, и втолкнули измученного Гоппе. Пошатываясь, он дошёл до своего места и упал.
Мы бережно уложили его, стали расспрашивать. Гоппе ничего не мог выговорить в ответ, только обнял меня и по-детски заплакал, приговаривая:
— Скажи, когда придут красные? Когда?..
— Не плачь, надо терпеть, ты же не дитя! Скоро придут красные, — как мог, успокаивал его я.
Гоппе скрипел зубами, сжимал кулаки.
Неподалёку от тюрьмы находилось русское кладбище. Вот туда-то и водили Гоппе четверо солдат. Избивали прикладами, пинали, валяли в снегу до тех пор, пока не устали сами.
Немного лучшим, чем в наших камерах, было положение в тюремной больнице. Днём двери не запирались. Одно время там лежали больные, наш Нургаин и учитель Горбачёв.
Тусип хотя и не был больным, тоже попал в больницу, сразу же обособился как алаш-ордынский представитель.
Лечить больных приходил невзрачный фельдшеришка, плохо одетый и похожий на паршивого отощавшего коня.
В часы медицинского приёма заключённые обычно высказывали свои жалобы на плохое самочувствие надзирателю и, получив его разрешение, шли к фельдшеру за лекарством.
Однажды и я, почувствовав недомогание, отпросился у надзирателя в «больницу». Кроме фельдшеришки там оказался Сербов и врач Благовещенский.
— На что жалуетесь?
— Да вот… появились колики, никак не проходят. Не дадите ли какого-нибудь лекарства? — попросил я.
Благовещенский осмотрел меня и попросил фельдшера дать мне лекарство. Ехидно улыбаясь, фельдшер сказал:
— Я бы дал этому типу яд для «скорого выздоровления!»
«Чего этому несчастному-то надо?»— с изумлением подумал я.
Если грозен Сербов — то у него власть. Он начальник тюрьмы, председатель комиссии по борьбе с большевиками, человек образованный — как-никак техник. Его цель в этой борьбе ясна! Он хочет властвовать, угнетать, командовать.
Но чего добивается несчастный фельдшеришка с протёртыми штанами? Чего ему-то нужно? Он тоже алаш-ордынец, подобный тем, которые обивают колчаковские пороги с насыбаем за губой, с малахаем под мышкой, подобрав полы чапана, и вторят белогвардейцам: «Уничтожим большевиков!»