— Брат, сам знай, если сбежишь, то меня расстреляют.
Мы выходили в город, не помышляя о побеге, хотя это можно было сделать. Нас останавливало то, что если мы сбежим, то оставшиеся в лагере товарищи будут расстреляны. Мы строили планы коллективного побега.
Приближалась весна, становилось теплее.
При очередном выходе в город мы с Жумабаем и Катченко раздобыли два документа, удостоверяющие личность. Один достал нам Жанайдар Садвокасов, другой — Курмангали Туяков. Этих документов было мало, и потому я сходил под конвоем к Жанайдару и взял у него штемпель и печать открытого в 1917 году Демократического совета учащейся молодёжи, раздобыл клей, острые перочинные ножи, химические карандаши, бумагу, перья, чернила.
В лагере мы осторожно срезали резиновую печать, кое-какие буквы переправили, опять наклеили, и у нас получилась печать педагогического совета. Но мы все тонкости не смогли предусмотреть, и если бы кто-нибудь догадался прочесть полностью оттиск нашей печати, то там значилось по-русски: «Педагогический совет учащихся».
Документ, который мне раздобыл Жанайдар на имя Дуйсембия Асиева, соответствовал моему возрасту. Вот этот документ:
Свидетельство
Педагогический совет Действительно выдано учаще-
казахских учителей муся Омской педагогической
1919 г., 25 марта школы для взрослых Дуйсем-
№ 112 (место печати) бию Асиеву, казаху из Слетинской волости Омского уезда
26 лет. Асиев находится на летних каникулах.
Свидетельство подтверждаем, ставим печать и подпись.
Зам. пред. педсовета (подпись)
Секретарь (подпись)
На всякий случай я запасся и удостоверением от имени алаш-ордынского уездного комитета, подписанным председателем комитета Садвокасом Жантасовым.
Мы хорошо знали о существовании указа: «Бежавших заключённых при поимке расстреливать без суда и следствия». Но несмотря на это все здоровые решили бежать.
Жумабай намеревался бежать с отцом в аул. Остальные пойдут каждый своим путём, кому как удастся.
После того как потеплело и начал таять снег, накопившийся за зиму и слежавшийся между бараками, его начали вывозить за город пленные австрийцы. Мы договорились с ними насчёт побега.
Вывозили снег обычно австрийцы, попавшие в плен в империалистическую войну. Насчёт побега мы договорились с этими возчиками.
В тот день встали рано. Сердце бьётся тревожно, волнуется. С утра подмораживает. День сероватый. Оделись, умылись, напились чаю. Вскоре поднялись все заключённые и опять начали сновать между бараками и возиться, как муравьи. Мы беспрестанно выходим на улицу, высматриваем сани.
Наконец прибыли австрийцы.
Первым мы решили отправить Жумабая. Решительный момент приближался. План уже давно готов, обо всём переговорено. Мы молча поглядываем друг на друга… В глазах у каждого решимость идти на риск.
Между двух бараков, окружив сани, сгрудились заключённые с лопатами в руках. Чтобы часовые не заметили ничего подозрительного, все они делали вид, будто нагружают сани снегом.
Жумабай быстро лёг в сани. Заключённые уже разрыхлили снег заранее и забросали им Жумабая. Сверху положили доску, на неё уселся австриец, и сани тронулись. Внимательно смотрим вслед… Сани благополучно проехали вахту. Чехи у ворот равнодушно посмотрели им вслед. Солдаты открыли ворота. Мы смотрим, сгорая от нетерпения…
Сани выбрались на свободу.
Мы с Абдуллой решили бежать завтра.
Я зашёл в барак к больным Баймагамбету и Бакену, напоил их водой. Решил навестить Хафиза и Афанасьева, но Афанасьев уже умер. Умер и Смокотин…
Всю ночь я не мог заснуть… Всю ночь я мечтал. Побывал на родине. Увидел с детства родные степи и горы. Борясь с непогодой, я смело шагал по глубоким снегам. В родном ауле встретила меня мать. С тех пор как я помню себя, я никогда не обнимал и не целовал её, а сегодня впервые обнял и поцеловал и как ребёнок ластился к ней…
Побывал я в грёзах и в других аулах, нашёл партизанский отряд и вместе с ним сражался против белых, мстил за гибель своих товарищей… Я побывал в Туркестане… Побывал в России. Я побывал всюду, не было на земле места, где бы я не был. Я гонялся за свободой!
Встал я раньше всех, начал выглядывать возчиков снега. Они всё не едут. Вскипятил молоко больным. Бакен еле выпил его. Еле движется, еле смотрит. Бессильным голосом попросил меня: