Понемногу мы начали успокаиваться. Обменялись мнениями. Радостного мало. Всем понятно, что дела наши плохи, и от этого сердце наполняется горечью и обидой — не смогли предусмотреть!
Я подошёл к прислонившемуся к стене Бакену.
— Теперь нас расстреляют, — с грустью сказал он. — Но мы погибнем за правду, совесть наша чиста! Нас не забудут те, которые придут после… — Он обнял меня и продолжал: — Пусть погибну я, другие… Но ты должен остаться живым и написать об этом в газете, рассказать в книге нашим детям и внукам, за что мы отдали свою жизнь. Ты должен жить! — заключил Бакен.
— Брось, мы все должны жить. Мы благополучно вырвемся отсюда, — успокоил я его. — Нам предстоит ещё много битв!
Сидим молча, ждём, размышляем. Как же могло случиться, что мы оказались в таком нелепом положении?
Никому достоверно неизвестно, действительно ли взбунтовались казаки только в Акмолинске, Омске, Петропавловске, или же поднялось восстание по всей России. В сарае нас собралось около ста человек — наиболее видные руководители и активисты совдепа. Рядовых большевиков держат отдельно.
Никто не знает, какая территория оказалась у врага, где ещё сохранилась власть большевиков.
Стали вызывать на допрос. Первыми повели председателя совдепа Бочка и комиссара финансов Павлова. Привели их обратно быстро, расспросили только о делах и документах городских учреждений. Со всех сторон послышались вопросы:
— Что узнали?.. В чьих руках государственная власть?
— Мы сами толком ничего не знаем, — ответили они. Уже потом, подумав, Бочок предположил:
— Власть, должно быть, в руках эсеров. Наступила опять тревожная ночь. В сарае духота.
В полночь дверь открылась, и с шумом вошло двадцать вооружённых русских. Выстроились у двери и начали выкликать по списку. Сразу стало понятно, что вызывают в основном руководителей.
Читал список монархист Сербов, одетый в военное донской казак, по специальности — техник.
Он был одним из яростных противников большевиков, всегда выступал против нас на собраниях и митингах, которые проходили в Акмолинске перед установлением советской власти. Теперь в руках у него список обречённых большевиков. Он, как вонючий хорёк, скрипя зубами, выкрикивает фамилии и ставит в строй. Чиркнув спичкой, чтобы убедиться, что перед ним не кто иной, как Катченко, он издевательски усмехнулся:
— Это ты, рыжеусый! А помнишь, как ты чуть мне глаза не выцарапал?!..
Вызвали больше сорока человек, поставили в ряд, окружили конвоем.
Небо безоблачное. Где-то высоко-высоко мерцают звёзды, и от их дальнего света ночь кажется не очень тёмной.
Никто не в состоянии предположить, куда поведёт нас «батыр» Сербов.
А Сербов продолжает хрипло выкрикивать приказания своему отряду. Конвой взял ружья наизготовку.
Голос Сербова загремел: «Ведите!»
И погнали нас неизвестно куда…
Город стал окутываться туманом, мрачный, тёмный. Кажется, что, затаив дыхание, лежит огромное животное. Ни звука, как будто всё вымерло. И только мы, словно единственные обитатели, шагаем по пустынным улицам, окружённые казаками. У пешего конвоя ружья на изготовку, у конного обнажённые сабли поблескивают в свете звёзд.
Идём и идём… Только слышно, как под ногами хрустит песок да похрапывают лошади. Все угрюмо молчат: и мы, и конвоиры. Кажется, что обе стороны напряжённо следят друг за другом, в молчании точат клинки, и если кто-нибудь зазевается, так и вонзится в него нож по рукоятку.
Похоже, что казаки уже знают — наметили место, куда вести большевиков. А последние терпеливо идут, будто знают, куда их гонят и зачем…
Зловеще поблескивают оголённые сабли, позвякивают ружья. Погруженные во тьму, затихшие мирные дома остаются позади.
Наконец вывели нас на окраину города.
Мой напарник Нургаин и идущий сзади Хусаин Кожамберлин тихо промолвили:
— Вывели нас за город, чтобы расстрелять здесь!..
— Ерунда! — подбодрил я товарищей. — Не всё ли равно, где расстреляют.
В памяти невольно пробегает весь недолгий прожитый путь. С детства я страстно рвался к учёбе. Безмятежно текла моя юность в ауле… Потом завод в Успенске, золотые дни в городской акмолинской школе. А дальше — поездки в Омск, ученье в семинарии. Вдохновенная радость, связанная с открытием союза учащейся молодёжи «Бирлик». Надежды, мечты отдать благородному делу всю свою силу и энергию… Год учительствования в ауле Бугли на берегу Нуры. Долгожданная свобода, создание газеты, работа в комитете, митинги — большая, кипучая жизнь.
Много хороших планов хотелось нам осуществить в совдепе.