Тюрьма находится на западной окраине Акмолинска. Окна первых четырёх камер обращены на улицу. Видны крайние городские дома, виднеется холмистая степь за городом и далёкая роща на берегу Ишима.
При хорошем надзирателе я подхожу к решётке и долго-долго смотрю на волю…
Там цветёт лето, зеленеет город, течёт голубой Ишим в зелёных берегах.
Шагах примерно в ста пятидесяти от нашего окна стоит дом, в котором живёт знакомый старика Кременского, одного из наших заключённых. Сыновья Кременского часто заходят в этот дом, открывают настежь окна и тайком смотрят в нашу камеру через бинокль. Мы зовём к решётке самого Кременского, и он начинает переговариваться с сыном молчаливыми жестами. Мы ничего не понимаем в их переговорах, но сам старик понимает и передаёт нам какую-нибудь очередную новость.
Дивную пору лета проводить в тюрьме особенно тяжело. Да и вообще, когда и кому легко переносить тесноту, духоту, грязь, зловоние и неволю? Сыну привольных казахских степей оказаться в железных оковах, в тесной камере — тяжелее кромешного ада…
Сижу у решётки и гляжу на волю. Вижу вдали зелёную холмистую степь. Летний ветерок, как шёлк, нежно овевает лицо. Я подставляю свою грудь ветру. Его дуновение целебно действует на истомлённое тело. Быстрая мысль вырывается на свободу и несётся куда-то вдаль, как сокол, вырвавшийся из неволи, оставляя темницу позади. Она витает над зелёной степью, над ковровым лугом, над бескрайним простором. Она в стремительном беге посещает безлюдные горы и дремучие леса, где звонко журчат ручьи. Она благоговейно внимает пенью птиц — многоголосому, мелодично нежному; она проходит вдоль берегов больших озёр с белыми лебедями, мчится по речной глади, состязаясь с быстротой её извилистого течения, проносится по аулам и снова уходит в безлюдную бескрайнюю степь…
Сижу у решётки… Вон идёт незнакомый казах и гонит вола, запряжённого в рыдван. Они идут из той, дальней степи. Вол не торопится, медленно тащит рыдван, груженный кизяком. И казах не торопится. Вот он безмятежно глянул на окна тюрьмы и ленивым движением ткнул вола. Опустив голову, вол бредёт прежним шагом. Колёса рыдвана скрипят, медленно вертятся с глухим, подавленным стоном… Где ты, чудесная свобода?.. Кто знает твою подлинную цену, кроме заключённых в темницу? Этот невзрачный казах во сто крат счастливее нас — он на свободе, хотя и участь незавидная — возить на рыдване кизяк. Эх, свобода, нет ничего прекраснее тебя!
Казах прошёл, погоняя вола…
А за ним не спеша, ведя за собой цугом птенцов, появилась белая гусыня. Отяжелевшая от жира, изогнув длинную шею, она покачивает клювом и спокойно, важно вышагивает. Она о чём-то ласково гогочет птенцам. Совсем недавно они вылупились на белый свет, малюсенькие, желторотые, идут, растопырив лапки, барахтаются, торопятся за матерью. На ласковый зов её отвечают тоненьким писком. Гусыня оглядывается, беспокоится о птенцах и не спеша продолжает вести их на лужайку, в низину.
Вот она, красота свободы! Вот оно, дивное лето!
Белая гусыня с птенцами остановилась на лужайке…
Вот появилась откуда-то молодая девушка-казашка. Ещё издали она пристально смотрит на тюремные окна. Она видит меня за решёткой и останавливает на мне свой взгляд. Глаза её блестят, словно черносливы. Ей лет пятнадцать, она тонкая, стройная, среднего роста. На ней белое платье с двумя оборками на подоле, на голове шапка из чёрного бархата. Густые, атласно-чёрные волосы заплетены в две косы, а в кончики вплетены ленты из красного шелка. Неторопливо шагая, она приблизилась к окну… Смотрит на часовых… Шаги её совсем замедлились. Остановилась, оглянулась назад, будто дожидаясь кого-то. Потом тоскливо посмотрела на меня в упор, не смогла долго стоять и пошла дальше. Её проникновенный взгляд словно пытался разделить моё горе. Она мне показалась родной сестрой с чувствительным добрым сердцем. Чистый взор её успокоил мою печальную душу. О моя сестра, с чутким сердцем, с гибким, как лоза, станом! Зачем так пристально и печально ты смотришь на меня? Твой взгляд подобен ласточке, которая брызгает воду крыльями, чтобы потушить пожар. Спасибо тебе!
Через день ты подходишь снова и всё время упорно глядишь. Кто ты? Чья дочь? За кого принимаешь нас? За великих преступников, негодяев, развратников, за врагов своего народа и родины? Ты смотришь на нас с осуждением или с сожалением? О моя сестра с отзывчивым сердцем! Чьей бы ты ни была — великое тебе спасибо!
Эта девушка много раз проходила мимо тюремных окон. Но близко подходить не решалась, не хватало смелости. Чья она дочь, мы не знали, но лицо её стало мне казаться хорошо знакомым, родным. Я привык настолько к её посещениям, что если не видел её два дня, начинал тосковать.