Жабка смотрела на неё, а в голове у неё были водоросли и Старейшая, протягивающая серый камень с дыркой, и перепончатая рука Уткохвост, сжатая вокруг её. Это были её матери. Кем была эта женщина для неё? Что она должна чувствовать? Что-то? Ничего?
Она присела и взяла мать за руку.
— Не проклинайте её, — прошептала смертная. — Прошу?
— Я не стану, — сказала Жабка. — Это не проклятие. Это дар. Я пришла остановить её, чтобы она не причиняла вреда…
И магия ударила.
Они никогда не тренировались накладывать заклятие на подменыша. Этому нельзя было научиться. Это было заклятие, ей дали слова, и она повторяла их так часто, что могла бы произнести во сне.
Это твой дар — не причинять вреда тем, кто вокруг.
Это твой дар — не причинять вреда тем, кто вокруг.
Это твой дар — не причинять вреда тем, кто вокруг.
Она не ошибалась в словах с первой недели тренировок.
А теперь, в её сбивчивых объяснениях женщине, которая должна была быть её матерью, она сказала слишком много и не в том порядке, и теперь заклятие поднималось из её тела, как змей из пара, извиваясь в новой форме и обвивая корзину с подменышем.
— Нет… — ужаснулась Жабка. — Нет, нет, я не… я не закончила… я не хотела…
Магия просочилась в корзину. В ней ребёнок пошевелился и открыл глаза. Они были зелёные, как яд, и смотрели в глаза Жабки, а дух за ними был стар, холоден и жесток.
И всё было кончено.
Дар был дан.
Я пришла остановить её, чтобы она не причиняла вреда.
Её мать умирала на камнях, а Жабка чувствовала, как дверь в Волшебную Страну захлопнулась за ней.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Жабка уже смирилась с тем, что Халим проникнет в замок, с тем… что будет дальше. Но она забыла, насколько густы были терновники, как плотно разрослись деревья вокруг входов.
— Было бы проще, если бы ты мог превратиться в жабу, — сказала Жабка после нескольких часов, проведенных Халимом за рубкой кустов топором.
Он поднял бровь. — Могу с уверенностью сказать, что за всю мою жизнь мне такого ещё не говорили, — ответил он. — Ты можешь показать, как это делается?
Жабка ненадолго задумалась. Уткохвост показывал ей… Но было ли это то же самое?
Она осторожно взяла его за руку. Его кожа была очень тёплой. Она прижала запястье к его запястью и представила, как магия переливается через плотину, словно вода.
Через мгновение Халим вскрикнул и попытался поймать её, когда она в прыжке превратилась в жабу и шлёпнулась на землю.
— Ах! Госпожа Жабка — осторожнее — нет — ты не ушиблась?
Она поднялась на ноги, смеясь. Падение было незначительным — в мягкую подстилку из листьев, да и человеческий облик вернулся к ней почти сразу.
— Всё в порядке, — сказала она. — Но нет, не думаю, что смогу научить тебя. Думаю… — Она попыталась вспомнить, что знала о магии. Мастер Гурами старался изо всех сил, но магия зелёнозубых — это чистое чутьё, движение воды, а заклинания, связанные со словами, ей никогда не давались легко. — Думаю… ты слишком человечный. — Она беспомощно развела руками.
— А ты — нет, — сказал Халим. Без осуждения. Просто констатация факта.
— Не совсем, — ответила она. — Уже нет. — Лгать не имело смысла. — Я родилась человеком, но… кое-что случилось.
— Я не ожидал всего этого, — признался он, — когда начал рыться в книгах о затерянной крепости.
— Да, — вздохнула Жабка. — Полагаю, ты не ожидал.
Халим вернулся к рубке терновника, а Жабка — к наблюдению за ним.
Богиня явилась ей в облике зайца через два дня после крестин, когда Жабка сидела, приняв форму жабы, в углу дворового сарая.
— Я не справилась, — сказала Жабка. Жабы не говорят, как смертные, но она знала, что богиня поймёт её кваканье.
— Неужели? — Заяц уселся рядом с жабой, и лунный свет мягко лёг на бородавки и впадинки её спины.
— Заклинание пошло не так, — жалобно прошептала Жабка. — Я перепутала слова. Пыталась объяснить, но сказала слишком много, запаниковала, и всё пошло наперекосяк.
— Расскажи мне точно, что ты сказала, — велела богиня, и Жабка повиновалась.
Наступило долгое молчание.
— Где теперь мать? — спросил заяц наконец, и Жабка почувствовала странное облегчение. Если бы богиня сказала твоя мать, это было бы невыносимо. Она не хотела принадлежать этим людям — или чтобы они принадлежали ей. Дом твоего отца — и то было тяжело.