Мужчина сделал шаг вперёд — и вдруг споткнулся.
Не о камень. Не о бордюр. О ничто.
Он выругался, качнулся, попытался удержать равновесие — и в этот же момент с соседней улицы выехала машина. Фары ударили светом, кто-то резко посигналил, водитель высунулся в окно и закричал что-то злое и громкое.
Слишком громкое.
Слишком вовремя.
Мужчина отшатнулся, выругался снова — уже не мне, а водителю — и сделал шаг назад. Ещё один. Его взгляд скользнул по мне и в нём было не раздражение.
В нём был страх.
— Чёрт… — пробормотал он и, не глядя больше в мою сторону, быстро ушёл.
Я стояла, не двигаясь.
Руки дрожали, но странно — не от ужаса, а от остаточного напряжения, как после удара, который не состоялся. Я осмотрелась: улица была пуста. Машина уехала. Всё выглядело нормально. Даже слишком.
Я сделала шаг — и только тогда поняла, что дышала поверхностно.
Когда я дошла до дома, ноги были ватными, но внутри разливалось что-то другое. Не облегчение. Не радость.
Осознание. Это не было везением.
Слишком много деталей совпало. Слишком точно. Слишком… заботливо.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно опустилась на пол. Сердце всё ещё билось быстро, но где-то глубже появилось странное спокойствие — тяжёлое, надёжное, как чужое плечо, на которое опираешься, даже не оборачиваясь.
Я подняла взгляд — и на секунду мне показалось, что в отражении тёмного коридорного зеркала кто-то стоит.
Высокий. Неподвижный. Собранный.
Я моргнула.
Отражение было пустым, но ощущение осталось.
И мысль — тихая, пугающе ясная: что-то происходит? и я не понимаю, что именно.
• 5 •
• 5 •
Изегрим
Я стоял под её окном слишком долго.
Дождь шёл ровно, почти уважительно — не ливнем, не угрозой, а настойчивым шёпотом, как если бы небо знало: сегодня ему позволено всё. Вода стекала по воротнику, по волосам, по рукам, но тело не чувствовало холода. Я чувствовал только её тепло.
Свет в окне был тёплым. Домашним. Непозволительно живым для мира, в котором я существую. Селена была внутри — я знал это не зрением, а тем, как пространство отзывалось на каждый её шаг. Как будто само здание подстраивалось под её дыхание. Селена овевала пространство светом, как лучи солнца обнимают день. Поправив волосы, она подошла к окну и посмотрела на то место, где стою я. И я знаю, что она меня увидела, я знаю, что она знает, что я наблюдаю за ней, но я не дал ей четкости. Дождем я размыл черты, и она не видела меня. Во всяком случае, не полностью. Она видела мои очертания в свете фонаря.
Затем я почувствовал изменения. Сначала — едва заметно. Словно тонкая трещина в стекле реальности. Будто дрожь, проходящая не по коже, а по самому основанию мира. Ад содрогнулся. Я выпрямился не сразу. Прислушался. Вибрация шла снизу, из глубины, где нет времени. Он не кричал, а призывал меня домой. Возможно, он даже делал это немного ревниво, так как сейчас, стоя под иглами дождя, я наблюдал за своим настоящим домом с русыми волосами, которые на солнце мерцали медью. За моим домом с зелеными глазами, похожими на уютный хвойный лес. За улыбкой, которая стала моим пристанищем миллиарды лет назад, когда была сотворена Вселенная.
Я закрыл глаза.
— Не сейчас, — произнёс я тихо, не в воздух, а в саму структуру Завесы. — Дай мне еще хотя бы минуту рядом с ней.
Ответа не последовало. Значит, произошло что-то из ряда вон выходящее. Я сделал шаг. Не потому что хотел уйти, потому что должен был. Пространство между мирами открылось не сразу, а как всегда нехотя, с сопротивлением. Завеса не любит, когда её тревожат.
Я провёл ладонью по воздуху — жест старый, как первый вдох Вселенной. Мир дрогнул, потёк, словно отражение в тёмной воде. Город за спиной остался стоять — правильный, прямой, человеческий, а под ногами уже не было асфальта.
Переход всегда ощущается одинаково: мгновение, в котором ты перестаёшь быть формой и снова становишься сутью. Нет боли. Нет страха. Только возвращение веса — настоящего, подлинного.
Ад встретил меня не огнём, а тишиной — густой, плотной, насыщенной ожиданием. Воздух здесь был тяжёлым, обрамленным серой и древними обещаниями. Небо — если это можно было назвать небом — пульсировало тёмно-алым, словно гигантское сердце, бьющееся медленно, но страстно.