Я вошел через двери замка, и он встретил меня тихим гулом. Все пространство шептало в страхе и преклонении. Тронный зал раскрылся передо мной, как рана. Чёрный камень был словно живой и дышащий, стены, украшенные не резьбой, а памятью мира. Каждая тень здесь знала моё имя. Каждое существо — мою власть.
И здесь я больше не скрывался.
Человеческое обличие осталось где-то наверху, под дождём… под её окном. Здесь я позволил себе быть тем, кем являюсь на самом деле. Рога, длинные и крученые, похожие на две рельефные скалы, прорезали воздух, как продолжение воли. Крылья разрезали само существование мира, они были огромные, когтистые, тёмные, раскрывшиеся за спиной, и от их движения пространство содрогнулось. Кожа стала плотнее, темнее, словно выточенная из ночи и огня. Глаза были с черными яблоками, где в глубине горел огонь.
Я сел на трон. Камень принял меня мгновенно, как принимает только своего. В этот момент ад ожил: цепи зазвенели где-то в глубине, демоны опустились на колени, не по приказу, а по инстинкту. Из самых глубоких недр раздались крики пленников, которые каждый день испытывали на себе все ужасы адских пыток.
Я положил ладонь на подлокотник.
— Что здесь требовало моего присутсвия? — произнес я спокойно.
Тишина дрогнула. Я чувствовал это уже ясно: нарушение. Тихий шепот бытия прошелся по пространству, отражался от стен и стал самим застывшим временем. Имя ещё не прозвучало, но его вкус был во рту — горький, опасный.
И хуже всего было не это. Хуже всего было то, что вибрация снова прошла по Завесе — тонко, предупреждающе — и я понял: угроза тянется вверх.
Я сжал пальцы.
— Найти нарушителя немедленно, — приказал я тихо, но в аду тишина разлетелась, как стекло. — И принесите мне его имя сию секунду.
Пространство изменилось, готовясь к тому, что должно было произойти. Я знал, что Валентайн придёт. Он всегда приходит, когда мир трещит по швам.
Но в этот момент я был не Владыкой, не судьёй, не Дьяволом. Я был тем, кто слишком хорошо помнит, что уже однажды пришёл поздно. И я не позволю этому повториться.
Двери тронного зала не открылись, а распахнулись так, будто вся тяжесть мира легла на петли их существования. Воздух пошатнулся, как если бы само пространство узнало походку. Я не обернулся — не было нужды. Валентайн никогда не входил тихо. Даже когда молчал, Ад знал, что он здесь.
— Ты выглядишь так, будто только что решил снова начать мировую войну, — произнёс он, приближаясь. — Или это просто настроение «сжечь пару миров и лечь спать»?
Я усмехнулся краем губ, не поднимая взгляда.
— А ты, как всегда, выбираешь момент, когда мне особенно не до светской беседы.
— Я чувствую такие моменты, — Валентайн остановился в нескольких шагах от трона. — Они пахнут серой, раздражением и твоей крайне паршивой концентрацией.
Я медленно поднял на него глаза.
— Говори.
— Аббаддон сбежала.
В зале стало тише. Не потому что исчезли звуки — потому что ад прислушался.
— Ты уверен? — спросил я спокойно, на что Валентайн закатил глаза.
— Более чем, — Валентайн хмыкнул. — Камера пуста. Печати сорваны не грубо, а… аккуратно. Как если бы их открывали изнутри и при этом знали, куда нажимать.
Я откинулся на спинку трона. Крылья были спокойны и неподвижны, но по ним прошел словно электрический импульс.
— Значит, не импульсивно.
— Значит, не сама, — подытожил он. — И вот тут начинается самое весёлое.
— Не тяни.
— Ей помогли, безусловно, но следов нет. Ни демонов, ни приспешников, ни старых фракций Ада. Даже архивариусы молчат, а они, напомню, болтают больше, чем грешники перед казнью.