Человеческое обличие снова легло на меня — не маской, а кожей. Крылья остались за гранью, рога растворились в небытии, огонь в глазах притих. Только усталость никуда не делась. Та самая, что не от битв — от веков.
Я присел на край кровати.
Селена дышала ровно. Спокойно. Так, как дышат те, кто не знает, насколько близко сегодня проходила грань. Прядь волос упала ей на щёку — непослушная, упрямая, как и она сама во всех своих жизнях. Кажется, когда-то я прозвал в честь нее способность мышления, обозначив это как «юношеский максимализм».
Я протянул руку, и пальцы дрогнули — едва заметно. Это всегда происходило. Каждый раз. Сколько бы миров я ни разрушал, прикосновение к ней оставалось самым опасным действием из всех возможных.
Я коснулся её щеки. Нежно. Почти невесомо.
Как будто боялся, что она рассыплется от моего присутствия.
— Ты всегда так спишь, — прошептал я, зная, что она не услышит. — Будто мир тебе доверяет. — Я устало, но тепло улыбнулся. — А зря.
Я позволил себе остаться. Всего на несколько мгновений дольше, чем следовало. И, как всегда, воспоминания пришли сами и я медленно начал рассказывать ей шепотом времени…
⁓
Ты была крестьянкой. Земля под ногтями. Тёплый хлеб. Грубая ткань платья, которая натирала плечи. Ты смеялась тогда легко — не потому что жизнь была простой, а потому что ты умела делать её выносимой.
Я увидел тебя на окраине поля. Ты стояла, уперев руки в бёдра, и смотрела на меня с таким видом, будто перед тобой был не Владыка Ада, а странный мужчина, заблудившийся среди колосьев.
— Ты либо очень смелый, — сказала ты тогда, — либо очень глупый.
Я до сих пор не уверен, что именно выбрал.
Ты не испугалась.
Это было первым ударом.
Ты рассматривала меня без почтения, без молитвы, без ужаса. Просто… с интересом. С тем самым прищуром, который потом я узнавал в каждой твоей жизни.
— У тебя глаза, как у человека, который слишком много знает, — сказала ты. — Это обычно плохо кончается.
Я тогда рассмеялся. Впервые за очень долгое время. Я наблюдал за тобой днями. Неделями. Ты не была особенной по меркам мира — ни титула, ни силы, ни обещаний судьбы. Только упрямство, мягкость, доброта и странная привычка смотреть в глаза тем, от кого другие отворачивались.
А потом ты умерла. Слишком рано. Слишком глупо. Слишком по-человечески. Я пришёл поздно. Как и всегда.
⁓
— А сейчас я снова здесь. У края твоей кровати. В другой жизни. С тем же сердцем и той же внешностью. Моя ладонь всё ещё лежит на твоей щеке. — Я убрал прядь волос, осторожно, как делают только те, кто знает цену мгновению. — Я видел империи, — тихо сказал я. — Видел, как гасли звёзды. Видел, как миры сгорали, потому что так было проще, чем их спасать. — Я наклонился ближе. — Я платил за равновесие кровью. Чужой. Своей. Временем. Вечностью.
Селена чуть повернулась во сне, нахмурилась, словно чувствуя что-то на грани. Я замер.
— Тише… — прошептал я. — Спи.
Мгновение — и она снова успокоилась.
Я выдохнул.
— И всё равно, — продолжил я, уже почти беззвучно, — ты стоишь каждой крупицы всего, что когда-либо было выселено из реальности. Каждой души. Каждой войны. Каждой ошибки. — Я нежно провел подушечкой большого пальца по нижней губе Селены, чувствуя мягкое дыхание. — Даже если мир однажды потребует за тебя всё… — я замолчал, подбирая слова. — Я заплачу. Не торгуясь.
Я встал. Перед тем как исчезнуть, я посмотрел на Селену ещё раз.
— Я всегда прихожу поздно, — сказал я. — И я не знаю как тебя спасти… Чтобы я не делал, всегда исход один.
И растворился в тишине, оставив после себя только ощущение — будто кто-то очень древний, очень опасный и бесконечно живой только что был рядом.
• 6 •
• 6 •
Где-то в кофейне
Они сидели у окна маленькой городской кофейни, куда заходят только местные — и то по привычке, а не по желанию. За стеклом тянулся вечер: мокрый асфальт, жёлтые фонари, редкие прохожие с лицами людей, которые торопятся куда-то, не зная — зачем.