Я знала, кто я.
Крестьянка.
Руки были сильными. Загорелыми. Слишком настоящими для сна. Я чувствовала каждую мозоль, каждую трещинку на коже, и в этом не было стыда. Это было моё тело. Моя жизнь. Моя усталость.
Я подняла голову — и увидела его.
Он не принадлежал этому месту.
Даже не потому, что был богато одет — хотя ткань его одежды была мягкой, тёмной, почти невесомой на вид. Он стоял так, будто земля под ногами была его собственностью, но не из жадности — из привычки.
Высокий. Спокойный. Слишком собранный для этой пыльной дороги.
Я прищурилась, заслонив глаза ладонью.
— Ты либо очень смелый, — сказала ты тогда, — либо очень глупый. — Я посмотрела на него внимательнее, прикрывая глаза от палящего солнца. — У тебя глаза как у человека, который слишком много знает. Это обычно плохо кончается.
Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то очень важное, хотя сама этого не понимала.
— А ты всегда так разговариваешь с незнакомцами? — спросил он.
Голос был глубокий. Ровный. В
— А ты всегда так смотришь, будто уже решил, чем закончится разговор?
Он улыбнулся.
Не широко.
Так, как улыбаются те, кто знает слишком много.
Мы говорили. Долго. О пустяках. О погоде. О земле. О том, как сложно вырастить что-то живое и как легко всё потерять. Он слушал — по-настоящему. Не как человек, которому скучно, а как тот, кто впитывает каждое слово.
И где-то между смехом и тенью от его плеча на земле я вдруг поняла: этот мужчина опасен не тем, что может сделать, а тем, что позволяет чувствовать рядом с собо
⁓
Потолок был знакомым. Белым. С трещинкой у угла, которую я всё время забывала заделать. Было тихо, безопасно, но сердце билось так, будто я бежала.
Я провела рукой по щеке — странно, но кожа там была тёплой. Будто её касались. Глупо. Сон. Просто сон.
Я встала, сделала кофе, долго стояла у окна, наблюдая, как город лениво просыпается. Это был выходной. Никаких звонков. Никаких писем. Никакого «Нордхольда».
Только я и странное чувство, что всё равно не одна.
⁓
Я вышла в парк ближе к полудню. Люди смеялись, выгуливали собак, дети бегали между скамейками. Жизнь шла своим чередом — обычная, громкая, уверенная в себе. Я купила кофе, села на скамейку и позволила солнечным лучам ласкать мою кожу.
И всё было бы хорошо, если бы не ощущение. И это был не холодок, не тревога… Это было словно обволакивающее спокойствие, будто пространство вокруг меня было чуть плотнее. Как будто я находилась в центре круга, очерченного не краской, а чьей-то волей. Я ловила себя на том, что улыбаюсь, смеюсь над чужими разговорами, но часть меня всё время прислушивается — не к звукам, а к паузам между ними.
Я поднялась и пошла по дорожке. Шаги отдавались слишком чётко. Тень от деревьев ложилась под странным углом. В какой-то момент я обернулась — резко, почти сердито. Никого.
— Соберись, Селена, — пробормотала я себе под нос. — Это просто выходной.
Но тело не верило. На секунду — всего на одну — мне показалось, что я вижу отражение мужчины из бара в стекле киоска с мороженым. Высокая фигура. Тёмный силуэт. Спокойствие, от которого хочется либо подойти ближе, либо бежать. Я моргнула и отражение исчезло.
Я ушла из парка раньше, чем планировала.
Дома было тихо. Слишком. Я сняла обувь, прошлась по комнате, снова подошла к окну. Внизу — люди, машины, обычный мир.
И всё же… Я могла поклясться, что на границе зрения, там, где свет уже не совсем свет, а тень — ещё не тень, что-то шевельнулось. Я осмотрелась, но никого не увидела.