Мой мозг, конечно, первым делом сказал, что это галлюцинация.
А чертёнок, словно услышав, наклонился ближе и шёпотом, очень поспешно и очень серьёзно произнесло:
— Тише, тише… не кричи. Пожалуйста.
Я замерла.
— Я… не кричу, — ответила я так же тихо, потому что почему-то сразу почувствовала: шум здесь будет ошибкой. Хотя… чему удивляюсь, я говорю с галлюцинацией.
Он облегчённо выдохнул — театрально, как тот, кто только что обезвредил бомбу.
— Отлично. Потому что… — чертёнок оглянулся по сторонам, будто стены могли рассказать, — …он не любит, когда ты пугаешься.
— «Он»? — я осторожно облизнула губы, пытаясь убрать горечь. — О ком ты говоришь?
Чертёнок округлил глаза, потом сделал вид, что ничего не говорил.
— Я? Я ни про кого! Я просто… заботливый. Наблюдательный. Очень полезный, и я не чертёнок… ну, не совсем. Я Морти!
— Полезный… кто? — я посмотрела на него внимательнее. Он был слишком живым для моего «бреда». В его движениях была детская непосредственность: ноль маскировки, максимум импровизации. — Тебя зовут Морти? Ты моя галлюцинация?
Он оскорбился всем телом.
— Галлю-ю-ю-ю-цинаяция? — протянул он так, будто я предложила ему питаться салатом. — Нет! Но это неважно. Главное, что ты проснулась. И что ты… — он прищурился, оценивая меня, — …пока не разваливаешься.
Я невольно улыбнулась краешком губ. Совсем чуть-чуть — из осторожности: голова всё ещё была тяжёлой.
— Спасибо за диагноз, — мягко сказала я. — А ты давно тут сидишь?
Морти важно кивнул.
— Очень давно. Примерно… — он поднял лапки, стал считать пальчики, запутался, снова поднял и начал считать, — …очень. Я даже успел соскучиться. А я вообще-то не люблю скучать. От скуки я начинаю думать. А думать — опасно. Можно додуматься до того, что я голодный.
Он произнёс «голодный» с таким трагизмом, что у меня в груди дрогнул смешок.
— Ты голодный? — спросила я, уже почти ласково. — Тогда почему не поел?
Он поднял монетку и показал её мне, как доказательство высшей истины.
— Потому что я занят важным делом. Я охраняю. Видишь? — он наклонился ближе и шёпотом добавил: — Я тут главный по «не дать тебе сделать глупость». Например, вскочить и упасть. Или… — он задумался, — …сказать что-нибудь не то.
— Например? — спросила я.
Морти широко улыбнулся.
— Например, громко спросить: «Где я?!» Это звучит как тревога. А тревога — это громко. А громко — это… — он ткнул пальцем вверх, словно там было написано правило, — …плохая идея.
Я посмотрела вокруг. Комната действительно казалась такой, где громкие звуки будут звучать слишком долго.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Тогда я спрошу шёпотом. Где я?
Морти мгновенно замотал головой так энергично, что его ушки едва не задрожали.
— Не-не-не. Это нельзя. Это запрещено. Мне нельзя говорить про «где». Мне можно говорить про «как». Ты как?
Я прислушалась к себе. Мягкость в голосе пришла сама — потому что рядом с ним было трудно быть жёсткой. Он был слишком… детский.
— Я как будто меня переехал очень воспитанный грузовик, — сказала я честно. — Не до конца, но с преупреждением.
Морти по детски усмехнулся, но быстро сделал серьёзное лицо.
— Воспитанный грузовик — это редкость. Тебе повезло.
Я тихо рассмеялась — и удивилась, что это не усилило боль, а будто немного её раздвинуло.
— Слушай, — сказала я, глядя на него. — Если я в больнице, то мне нужен врач. Если меня похитили — полиция. Если я… — я сглотнула и всё-таки добавила, — …если я брежу, то мне нужен… ну, хотя бы свет.
Морти поднял бровки.
— Свет есть. Ты просто его пока не оценила. Но да, врачи… — он задумчиво покатал монетку. — Врачи бывают разные. Некоторые лечат. Некоторые наоборот.