— Изегрим…
И вдруг поняла — с той неприятной ясностью, которой не бывает в выдумках: я его уже видела. Не в кино. Не в книге. Не в фантазии. Где-то по-настоящему.
— Мне кажется… — я подняла на него глаза, — …я вас знаю.
В его взгляде что-то дрогнуло. Почти незаметно. Как если бы внутри него на секунду вспыхнуло пламя — и он тут же накрыл его крышкой.
— Ты меня видела, — сказал он.
— Где? — я не повысила голос. Я была мягкой, но не наивной. — Изегрим, я не могу просто принять это на веру. Я… у меня болит голова. Я могла удариться. Мне могли что-то ввести. Я могу быть дезориентирована. Понимаете?
Он смотрел на меня внимательно, и чем дольше — тем яснее становилось: внешне он спокоен, как поверхность воды. Но внутри — шторм. Он держит себя ради меня. Чтобы не напугать. Чтобы не давить.
— Понимаю, — сказал он.
— Тогда скажите хотя бы то, что можно, — попросила я. — Я жива? У меня нет… — я запнулась, и голос стал ещё мягче, — …я в коме?
— Ты жива, — ответил он. — И ты в безопасности.
Морти рядом со мной энергично закивал, как будто это было самое важное слово.
— В безопасно-ости, — прошептал он, растягивая слоги. — Очень в безопасно-ости. Прямо аж… — он показал руками, — …с запасом!
Я не удержалась и улыбнулась ему. Он сиял, довольный, будто сделал доброе дело. Я снова повернулась к Изегриму.
— Почему тогда я здесь, в этой комнате? — спросила я. — Почему чёрный шёлк, почему… — я кивнула на Морти, — …почему он сидит у моей кровати?
Изегрим ответил не сразу. В его глазах снова мелькнуло что-то острое и болезненное — не злость, нет. Скорее… тоска. И нежность, которую он прячет так глубоко, что она становится почти опасной.
— Потому что ты не должна была проснуться одна, — сказал он.
Я почувствовала, как меня слегка качнуло — не физически, а внутри. Слишком много ощущений, слишком мало объяснений.
— Мне нужно… — я сглотнула, — …я хочу позвонить. Кому-то. У меня есть телефон?
— Нет, — сказал Изегрим.
— Тогда вы можете… вы можете хотя бы сказать, сколько времени прошло? — я старалась держать голос ровным, человечным. — День? Ночь? Меня ищут?
Его лицо не изменилось, но взгляд — да. Взгляд вспыхнул и тут же погас, как будто он удержал в себе ответ, который мог бы меня сломать. И от этого его глаза еще больше напоминали волчьи.
— Тебя всегда ищут, — сказал он тихо.
Морти рядом со мной округлил глаза и тут же прикрыл рот ладонью, будто это прозвучало слишком серьёзно для его понимания.
Я хотела спросить дальше. Хотела собрать мир по кусочкам. Но комната вдруг поплыла — медленно, как если бы кто-то наклонил реальность, и она стала стекать. Виски сжало сильнее. Горло снова стало сухим.
— Мне… — прошептала я, чувствуя, как теряю устойчивость. — Мне нехорошо.
Я попыталась опереться на подушки, но руки стали ватными. Голова закружилась, и мир накренился. В этот момент Изегрим оказался рядом — так быстро, что я не успела понять, как он прошёл эти шаги.
Изегрим подхватил меня, не позволив удариться затылком о подголовник. Его ладонь была тёплой и уверенной. Он держал меня так бережно, будто я — единственное хрупкое, что осталось в мире.
— Тсс, — сказал он. — Не сопротивляйся.
Я хотела возразить. Хотела сказать «вы мне никто», «я не верю», «что происходит» — но слова стали тяжелыми и упали внутрь.
Изегрим аккуратно уложил меня на чёрный шёлк, поправил подушку, чтобы шея не болела и мне было удобно. Его пальцы на секунду задержались у моего виска — там, где боль пульсировала сильнее всего.
Затем он медленно склонился надо мной и оставил легкий, невесомый поцелуй на виске. Боль отступила и в голове воцарилась благодать. Как будто он забрал часть боли. Очень тихо. Очень просто. Как если бы это было не обещание и не право, а привычка.
Морти рядом с кроватью издал странный звук — смесь писка и кашля.
— О-о-о, — прошептал он, краснея всем, чем мог краснеть. — Вот это… вот это да. А я тут, между прочим, сторожил. Я думал, мне сейчас монетку дадут. А тут… — он махнул лапкой в воздухе, — …поцелуи.
Глаза Изегрима на секунду стали опасно спокойными.