— Только не говори Валентайну, — произнёс он тихо.
Морти округлил глаза.
— Не говорить? — Морти прижал ладонь к груди так, будто это оскорбляло его как личность. — Я вообще-то умею хранить тайны! Иногда. Ну… — он задумался, — …ладно, не всегда. Но я постараюсь. Хотя я не уверен, что сдержусь. Я же… я эмоциональный, — с этими слова чертёнок, плод моих галлюцинаций вскочил с кровати и куда-то побежал.
Я внимательно попыталась посмотреть на Изегрима, не понимая, зачем он это сделал.
— Зачем…
Но я не смогла закончить, горло сковало от сухости.
— Поспи, — просто ответил он.
Изегрим выдохнул — едва заметно. Внешне он всё ещё был собранным и ровным, но я успела увидеть: внутри него всё дрожит, как натянутая струна. И что-то мне подсказывало, что эта струна поёт только для меня.
Я попыталась улыбнуться — даже сквозь накатывающую темноту. Мир стал мягким. Тяжёлым. Тёплым.
И я провалилась в сон, не успев решить, где заканчивается моя рациональность и начинается что-то, что тело узнаёт без разрешения разума.
Валентайн
Морти влетел к нам так, будто его лично преследовала совесть.
Звук его маленьких когтей по каменному полу был похож на дождь по стеклу — быстрый, нервный, с тем самым предчувствием: сейчас будет либо катастрофа, либо очередная глупость, которую потом придётся героически переименовать в «план».
Я сидел на подлокотнике кресла — да, его кресла, и да, я делаю это нарочно — и лениво перелистывал свиток с докладами стражи. Астера стояла у стола, разложив карты Предела так аккуратно, что любой демон, увидев эту геометрию, заплакал бы от уважения.
Дверь распахнулась.
Морти проскользнул внутрь, споткнулся о собственный хвост — как всегда, — и каким-то чудом не уронил ни одного факела. Возможно, Ад просто устал и решил: «Ладно. Сегодня без пожара».
Он остановился посреди зала, грудь ходила ходуном, глаза — две огромные лужи паники.
— Они… — выдохнул он.
Я поднял взгляд поверх свитка.
— Если ты сейчас скажешь «они» и не уточнишь, кто именно, я начну перечислять варианты, — сказал я. — Стражи, должники, фанатики… или кто-нибудь, кто решил, что бежать из Ада — это карьерный рост или твоя совесть?
Астера не подняла головы, но я увидел её улыбку — маленькую, в уголке губ. Её улыбки были редкими. Тем ценнее. Морти отчаянно замотал головой.
— Нет-нет-нет! Не стражи! И не должники! И не фанатики! Я бы… я бы почувствовал! — он вдруг замер, моргнул и добавил, уже тише: — Наверное.
Я медленно опустил свиток.
— Морти.
— Да?
— Говори нормально. Хотя бы на минуту.
Он сглотнул. Потом вдруг вытянулся — насколько это вообще возможно для существа ростом с чужую совесть.
— Я… я пришёл… потому что…
— Потому что что-то случилось, — ровно сказала Астера, наконец подняв глаза. Голос у неё был мягкий. И это «мягкий» в Аду звучало как угроза. — И ты сейчас расскажешь нам без театра.
Морти посмотрел на неё так, будто она могла одним взглядом снять с него шкуру и аккуратно сложить её на полку.
— Я пытался, — пискнул он. — Я правда пытался без театра. Но у меня внутри театр. Всегда.
— Это видно, — сказал я.
Он метнулся ко мне — так близко, что я почувствовал запах чужого мира на его коже: дождь, кофе, улицы. И что-то ещё. Тёплое. Чужое. Слишком человеческое для нас.
— Он… — Морти сглотнул, и его голос впервые стал серьёзным. — Он чмокнул её в висок.
Я замер не снаружи. Снаружи я остался тем же — расслабленным, с привычной усмешкой, с видом человека, которому всё равно.
Слова Морти повисли в зале, как дым от потушенного факела — тонкий, но упорный. Они не были громкими. Громкими здесь были крики и приговоры. А это прозвучало почти… по-домашнему. И от этого — опаснее.
Я не шелохнулся. Только пальцами чуть крепче сжал край свитка, чтобы бумага не выдала меня шорохом.
— Чмокнул, — медленно повторил я, словно пробовал слово на вкус. — В висок.