Морти яростно закивал.
— Да! Так… мягко… — он прижал лапки к груди и выдал тоненький звук, будто изображал поцелуй и одновременно пытался не умереть от смущения. — И потом сказал мне не рассказывать. Представляешь?! Как будто я… как будто я не… — он задохнулся от собственной мысли, — …не уважаю секреты!
Астера отложила карту так аккуратно, будто боялась, что геометрия разлетится от резкого движения. Она подняла на меня глаза — спокойные, ясные. И в них уже было всё: и вопрос, и ответ, и то мягкое понимание, которое я любил в ней больше, чем любую нежность.
— Он поцеловал её, — произнесла она тихо. Не удивлённо. Скорее, как человек, который видит трещину в знакомой стене и понимает: дом решил меняться. — Значит, это уже не просто «она здесь, потому что я не должен дать ей умереть».
Я положил свиток на подлокотник. Медленно. Так, чтобы даже воздух не понял, что во мне что-то сдвинулось.
— Ты уверена? — спросил я.
Астера чуть приподняла бровь.
— В чём именно? В том, что Морти умеет преувеличивать? Или в том, что поцелуи в висок у Изегрима — не случайный тик?
Морти подпрыгнул, обиженный:
— Я не преувеличиваю! Я художественно уточняю детали! Это… это разное!
Я посмотрел на него поверх лёгкой усталости.
— Морти, если ты сейчас добавишь «а потом он ещё и…», я отправлю тебя считать факелы в коридоре.
— Там скучно, — пискнул он.
— Там безопасно.
— В Аду нет безопасно, — упрямо сказал Морти, а потом спохватился и добавил шёпотом: — Ну… кроме некоторых мест.
Я усмехнулся. Астера — нет. Но уголок её губ всё-таки дрогнул. Как будто в ней тоже жила маленькая привычка к моему миру, к нашим странным словам и к этому хаосу, который иногда умеет быть милым.
Она шагнула ближе к столу, провела пальцами по краю карты Предела.
— С тех пор как она появилась, линии ведут себя иначе, — сказала Астера. — Смотри.
Я подошёл. Её рука лежала на карте, и всё вокруг вдруг стало слишком простым: шёпот бумаги, холод камня, теплота её пальцев — и моё желание забыть на минуту, что мы вообще-то обсуждаем опасность.
Она продолжила, не поднимая глаз:
— Предел дышит. Не должен, но дышит. Стража жалуется на шумы. Должники — на странные сны. Даже пепел в нижних кругах… — она замолчала, подбирая слово, — …стал ложиться иначе.
— Потому что в Аду снова появилось что-то человеческое, — сказал я.
Астера всё-таки подняла взгляд на меня.
— Или потому что кто-то слишком пытается все контролировать, включая это человеческое.
Морти пискнул — восторженно, будто поймал фразу, достойную спектакля.
— Ой! Это было прямо как в романах! — и тут же, как ребёнок, который не умеет вовремя остановиться, добавил: — А можно мне тоже что-то сильно контролировать? Ну, хотя бы мешочек с монетами?
— Морти, — сказала Астера мягко.
Это «мягко» было тем самым ножом, который не режет, а убеждает. Морти мгновенно вытянулся и сделал вид, что он — послушный. Насколько чертёнок вообще способен таковым быть.
— Всё. Молчу. Я — тень. Я — сквозняк. Я — дисциплина, — перечислил он и тут же шепнул мне: — Я не уверен, что это правда, конечно….
Я не выдержал и тихо хмыкнул.
Астера повернулась ко мне чуть ближе. Между нами не было суеты; всё, что было важным, всегда происходило у нас почти незаметно — взглядом, расстоянием, тем, как воздух меняет плотность.
— Ты чувствуешь? — спросила она.
Я кивнул. Я чувствовал. Как будто где-то очень далеко, за слоями камня и закона, что-то щёлкнуло — и мир решил проверить, не ослабла ли цепь.
— Я чувствую, что Изегрим перестал быть… — я поискал правильное слово, — …безупречно равнодушным.
Астера улыбнулась — тихо, почти интимно. И в этой улыбке не было злорадства. Было понимание, которое больно, потому что оно точное.
— Ты всегда ревновал его к собственному спокойствию, — сказала она.
— Я ревновал? — я сделал вид, что возмущён. — Я? Я — образец зрелости.
— Ты — образец того, как зрелость умеет капризничать, — ответила она так же спокойно.
Морти зажал рот обеими лапами, чтобы не захихикать. Не помогло. Звук всё равно просочился — тонкий, предательский.