Я наклонился к Астере чуть ближе.
— Если я капризничаю, — сказал я, — то только потому, что ты меня избаловала.
Она не отступила. Только чуть приподняла подбородок — как всегда, когда ей нравилось, что я слишком близко.
— Я? — её голос стал тише. — Я просто дала тебе возможность не быть всегда… таким.
Она не сказала «генералом» и не сказала «палачом». Мы оба знали эти слова. И мы оба не любили произносить их, когда остаёмся вдвоём.
Я скользнул взглядом по её лицу — по линии губ, по спокойствию глаз, по той уверенности, которая не требовала громкости. И подумал, что если мир действительно меняется, то я хочу встретить эти изменения с ней рядом. Не как Кардинал. Как человек, которому позволено дышать.
— Значит, что-то меняется, — сказал я, возвращаясь к теме, но не отрывая от неё взгляд.
Астера кивнула.
— И не только там, где она, — произнесла она. — В нас тоже.
Это прозвучало так просто, что на секунду я растерялся. Я привык к угрозам, к докладам, к чужим просьбам. Но её «в нас тоже» было страшнее любого нападения. Потому что это правда, которую нельзя отбить мечом.
Я поднял руку, не торопясь, и провёл пальцами по её запястью, там, где кожа всегда тёплая. Это был жест не для демонстрации, а для себя: убедиться, что реальность всё ещё держится на простых вещах.
— Ты понимаешь, что сейчас Морти делает из этого выводы? — спросил я, не отрывая пальцев от её руки.
— Пусть делает, — ответила Астера. — Морти всё равно делает выводы. Даже когда молчит.
— Я не молчу! — немедленно возмутился Морти. — Я… я… я участвую в стратегическом обсуждении!
— Стратегически выйди, — сказал я, не глядя.
Морти вздохнул так трагично, будто его отправляли на казнь, и попятился к двери.
— Ладно! Я уйду! Но если вы опять будете… — он поднёс лапу к виску и изобразил «чмок», — …то я не виноват, если у меня случится приступ болтливости!
— Морти, — произнесла Астера тем же мягким тоном.
Он вздрогнул и быстро добавил:
— Я… я буду тренировать молчание! Честно! Я почти умею! Ну… на минуту!
И исчез за дверью, оставив после себя только тихий «дождь» когтей по камню.
Тишина вернулась — густая, взрослая, наша.
Астера посмотрела на меня так, будто видела не только сегодняшний день, но и все мои возможные завтра.
— Валентайн, — сказала она. — Если Изегрим начал позволять себе нежность, значит, он уже проиграл.
— Или выиграл, — тихо ответил я.
Её улыбка стала совсем маленькой.
— Ты всегда находишь способ назвать беду удачей.
— Я просто умею любить даже опасности, если ты рядом, — сказал я, и это прозвучало честнее, чем я собирался.
Она чуть усмехнулась.
— Осторожнее. Ещё немного — и ты начнёшь говорить как он. Загадками.
— Тогда мне придётся целовать тебя, чтобы ты не смеялась надо мной, — ответил я.
В её взгляде мелькнуло то самое — интимное, тёплое, почти невидимое для чужих. Астера не двинулась. Не отступила. Просто осталась на месте, позволяя мне приблизиться ровно настолько, насколько я сам решусь.
Я наклонился и поцеловал её нежно — без поспешности, без демонстрации. Поцелуй был коротким, как обещание, и глубоким, как привычка: Я здесь, я твой, ты моя.
Когда я отстранился, Астера посмотрела на меня с тем самым спокойствием, которое не исключает огня.
— Слабость? — спросила она. — Или смелость?
Я отвёл взгляд в сторону зала, туда, где камень всегда холодный, а тени — внимательные.
— Люди думают, что слабость — это когда тебя можно ранить, — сказал я. — Демоны думают, что слабость — это когда тебя можно заставить. — Я вернул взгляд к ней. — А на самом деле слабость — это когда у тебя появляется причина не разрушать мир.
Астера улыбнулась едва заметно — так, как умеет только она.
— Тогда вы оба… — сказала она тихо, и в голосе была не насмешка, а странная нежность, — самые опасные существа во всех мирах.
Астера подняла руку, и пальчиками коснулись моей щеки — именно там, где шрам. Лёгко, бережно. Не как напоминание о боли, а как признание того, что я всё равно любим — и с этой отметиной, и с тем, кем я становился из-за неё.