— Ты останешься собой, — сказала она тихо, прочитав мои мысли. — Даже если мир начнёт меняться.
Я поймал её ладонь и прижал к губам.
— Я останусь собой, — ответил я. — Но рядом с тобой я умею быть… мягче.
Астера тихо выдохнула, и её пальчиками ещё раз скользнула по краю шрама — как по границе, которую она одна могла пересечь без боли.
Где-то далеко, за стенами, Ад продолжал жить своей вечной механикой.
Но в этой комнате на несколько секунд было что-то другое: не власть, не страх, не стратегия.
Любовь.
И она тоже была переменой.
Изегрим
Селена лежала на подушках, будто её аккуратно сложили обратно в реальность. Дыхание выровнялось, но лицо оставалось напряжённым — даже во сне она, кажется, держала оборону, как человек, который привык выживать.
Я не убрал руку сразу. Пальцы ещё помнили тепло её кожи — и это было опаснее любого клинка. Потому что клинок хотя бы честен: режет и заканчивает. А это… тянется. И я не смог остановить порыв коснуться её виска. Я хотел двух вещей: почувствовать тепло и запах её кожи и забрать часть боли, которая мучила её. И я сделал и то, и другое.
Морти вернулся секунду назад и сейчас стоял у изножья кровати, вытянув шею, и смотрел на меня так, словно только что поймал своего Повелителя на преступлении века.
— Я всё видел, — прошептал он, округляя глаза так, что ими можно было освещать коридор вместо факелов. — И даже не рассказал… ну, практически, разве что совсем чуть-чуть.
Я не поднял головы.
— Ты видишь слишком много.
— Я обязан! Я же… наблюдатель. Я — маленький дозор. Я, — он запнулся, подбирая слово, — …я — мини-охранник.
— Ты — мини-катастрофа.
Морти фыркнул, но тут же придвинулся ближе, почти на цыпочках. Будто боялся разбудить Селену, но очень хотел докопаться до истины.
— Это был поцелуй, — сообщил он шёпотом, как обвинение.
— Это было… — я сделал паузу, выбирая слово, которое не звучало бы так, как звучит правда, — …была проверка.
Морти замер.
— Проверка чего?
— Что она дышит.
— Ртом у виска? — уточнил он мгновенно.
Я бросил на него взгляд. Морти широко улыбнулся.
— Ну а вдруг! Люди странные. Ты же сам говорил. Они могут перестать дышать от… — он поискал в памяти, — …от стресса. Или от любви. Или от налогов.
Я молча выдохнул.
— Морти.
— Молчу, — он торопливо поднял лапки. — Я просто… фиксирую факты! Я как… маленький архив.
— Архивы обычно не комментируют.
— Тогда я буду архив, который комментирует в голове! — он тут же смягчился и посмотрел на Селену. Голос стал тише. — Ей страшно. Даже когда она спит. Она думает, что у неё голова… ну… сломалась.
— Я слышал.
— И она тебе не верит, — добавил Морти с удовольствием, будто это было маленькой победой человечества. — Ей нравится версия, где всё объясняется наукой.
— Это нормально.
— Нормально? — Морти изобразил руками круг. — Тут адский замок, я и ты. Она должна подумать: «О, прекрасно, обычный вторник»!
— Люди держатся за логичное, потому что иначе им придётся принять, что мир может быть больше, чем они рассчитывали.
Морти кивнул, будто понял… и тут же нахмурился.
— А ты… держишься за что?
Я не ответил сразу, потому что это был не детский вопрос.
Это был вопрос, который попадает ровно туда, где у меня, по идее, должен быть камень. Или не быть ничего.
— За то, чтобы она жила, — сказал я наконец.
Морти просиял. А потом, словно вспомнив, что он всё-таки из Ада, добавил с деловитой серьёзностью:
— Тогда тебе надо перестать делать эти… проверки.
— Почему?
— Потому что ты делаешь лицо. Такое лицо, — он изобразил гримасу абсолютной трагедии, — будто сейчас начнёшь… спасать мир не приказами, а чувствами. Это опасно. Очень опасно. Валентайн говорил.