— Внешняя? — я приподняла бровь. — Это нетипично для корпорации вашего масштаба.
— Проект выходит за рамки стандартной правовой практики, — мягко, тихо, но властно произнес мужчина. — И требует специалиста, способного работать с прецедентами, которых пока ещё не было.
Девушка чуть наклонила голову, внимательно следя за моей реакцией.
— Почему я? — спросила я прямо.
— Потому что вы работаете не с формальностями, а с архитектурой решений, — ответила она вместо него. — И потому что вы умеете держать дистанцию.
На стол легла папка.
Без логотипов. Без маркировки.
— Внутри материалы по проекту, — сказал мужчина. — Это исследовательская инициатива «Нордхольма», находящаяся на стыке энергетики, нейротехнологий и прав человека.
Я открыла папку.
Документы были выстроены безупречно. Лицензии. Контракты. Отчёты. Экспертные заключения. Речь шла о разработке технологии, позволяющей фиксировать и стабилизировать предельные состояния сознания — моменты, в которых человек находится между жизнью и смертью, сном и бодрствованием, сознанием и его утратой.
Юридическая проблема была тонкой.
Технология не нарушала прямых запретов — но создавала новую категорию субъекта, для которого не существовало правового определения. Ни пациент. Ни объект исследования. Ни дееспособное лицо.
— Вы хотите, чтобы я разработала правовую модель защиты проекта, — медленно сказала я, — и одновременно защиту для вас в случае обвинений в нарушении этики.
— Именно, — кивнул мужчина. — Но есть условие.
— Какое?
— Вы работаете одна.
Я закрыла папку.
— Это невозможно.
— Тогда мы не работаем с вашей компанией и ошиблись в выборе вас как специалиста высокого уровня, — спокойно ответил он.
Я посмотрела на девушку. Она не улыбалась. Но в её взгляде не было враждебности. Скорее — ожидание.
— Почему вы так настаиваете? — спросила я.
Мужчина ответил после паузы.
— Потому что этот проект не терпит посредников. И потому что нам нужен человек, который сможет выдержать последствия.
Я молчала.
— Я ознакомлюсь с материалами, — наконец сказала я. — Но никаких гарантий дать не могу.
Мужчина кивнул, словно этот ответ был для него единственно возможным.
— Вы согласитесь. А гарантии будут лишь дополнением.
Он произнёс это спокойно, без нажима и без подтекста. Как факт. Как часть договора, который ещё не был подписан, но уже начал существовать.
Девушка встала вместе с ним, откинув светлые волосы на спину, и на её губах появилась едва уловимая улыбка. На мгновение наши взгляды встретились — и в её глазах не было ни разочарования, ни облегчения. Только внимательное, почти уважительное ожидание. Она слегка наклонила голову, короткий жест прощания, лишённый формальностей.
— Мы будем на связи, — сказала она.
Не вы будете.
Не мы ждём вашего ответа.
Просто — будем на связи.
Они ушли так же, как и пришли: не торопясь и не задерживаясь. Переговорная опустела слишком быстро, словно пространство, удерживаемое их присутствием, вдруг лишилось опоры.
Я осталась одна и несколько секунд сидела неподвижно, глядя на гладкую поверхность стола. Потом медленно и глубоко выдохнула.
Остаток дня прошёл в привычном ритме. Совещания. Звонки. Комментарии к договорам, которые не имели отношения ни к «Нордхольму», ни к их проекту. Я говорила уверенно, визировала документы, задавала вопросы, находила формулировки. Коллеги не замечали во мне ничего необычного — и это было правильно. Я не любила приносить с собой в офис нерешённые мысли, но где-то на заднем плане сознания папка оставалась открытой.
Когда рабочий день закончился, я вышла из здания в симфонии сумерек. Город сменил тон: дневная яркость уступила место мягкому, усталому движению. Фары отражались в стекле витрин, люди спешили домой, не поднимая глаз.
Телефон завибрировал в кармане. Я посмотрела на экран и ответила на звонок.