Я услышал шаги ещё до того, как дверь открылась. Не потому что они были громкими — потому что пространство меняется, когда входят те, кто привык входить без разрешения.
Дверь распахнулась без стука. Валентайн появился первым — лениво, как будто пришёл не в комнату после покушения на Селену, а в винный погреб выбирать настроение. Рука — в кармане. Взгляд — острый. За ним мягко шла Астера.
Собранная. Безупречно спокойная. Но в этом спокойствии было то, что бывает у хорошего хирурга: мягкая вежливость на поверхности и сталь внутри.
Они оба посмотрели на Селену — и на секунду весь их обычный юмор притих. Потом Валентайн перевёл взгляд на меня и усмехнулся.
— Я вошёл вовремя или уже поздно вызывать священника?
Морти возмущённо пискнул.
— Священника нельзя! Они пахнут ладаном и осуждением!
— Отлично, — Валентайн приподнял бровь. — Значит, всё как обычно.
Астера подошла ближе к кровати — шаги тихие, но точные. Она посмотрела на лицо Селены так внимательно, будто запоминала каждую тень.
— Она потеряла сознание? — спросила она спокойно.
— Да, — ответил я.
— Из-за боли? — уточнила она.
— Из-за отказа принимать реальность, — сухо вставил Валентайн. — Я уважаю её. Здоровая привычка. — Астера бросила на него короткий взгляд, а уголок рта дрогнул в улыбке.
— Ты бы тоже отказался, если бы проснулся в Аду.
— Я уже в нём, — ответил Валентайн. — И всё равно отказываюсь. Это мой стиль.
Морти, всё ещё стоявший рядом с кроватью, шепнул заговорщически:
— А он ворчит, потому что переживает.
— Я не ворчу, — мгновенно ответил Валентайн. — Я философствую с раздражением.
Астера наклонилась, осторожно поправила край одеяла на Селене — жест почти домашний. Потом повернулась ко мне.
— Ты говорил с ней? — спросила она.
— Она задавала вопросы.
— И не поверила? — Валентайн прищурился. — Слушай, если она сейчас начнёт искать в себе опухоль, это будет самое человеческое, что я видел за последние сто лет.
— Она это сделала, — тихо сказал Морти, и тут же прикрыл рот лапкой, будто понял, что не надо было.
Валентайн посмотрел на меня внимательно.
— Ты выглядишь так, будто держишься на одном слове и двух принципах, — сказал он. — И оба принципы сейчас трещат.
— Я держусь нормально.
— Да, — Валентайн кивнул. — Именно так говорит человек, который абсолютно точно не держится нормально.
Астера наконец улыбнулась — по-настоящему, но очень тонко.
— Валентайн, — сказала она мягко, — перестань его дразнить.
— Я не дразню, я… — он сделал паузу, будто выбирал самый красивый вариант, — …помогаю ему оставаться собой.
— А он сейчас собой быть не хочет, — сказала Астера. И посмотрела на меня. — Он сейчас хочет быть рядом с ней.
В комнате повисла тишина — плотная, как бархат. Морти шмыгнул носом — очень тихо. И, кажется, сам на себя разозлился за это.
— Я не плачу, — прошептал он. — Я… у меня… пыль.
Валентайн поднял бровь.
— В Аду? Пыль? Это что, новый круг?
Морти ткнул лапкой в его сторону.
— Ты жестокий.
— Я реалист, — поправил Валентайн. — Жестокий — это он, — и кивнул на меня. — Просто сегодня он временно притворяется человеком.
Я медленно выдохнул.
— Зачем вы пришли? — спросил я.
Валентайн сделал шаг ближе, и его голос стал чуть тише — серьёзнее, но не без привычной иглы.
— Потому что ты не железный, — сказал он. — И потому что в тот момент, когда ты решишь, что можешь сорвать здесь крышу ради неё… кто-то должен быть рядом, чтобы, во-первых, удержать тебя от глупостей, а во-вторых — если ты всё-таки сделаешь глупость, сделать её… аккуратной.
Астера кивнула.
— Я проверила стражу, — сказала она ровно. — Никто не подойдёт к ней без моего разрешения. И… — она чуть смягчилась, — я принесла то, что обычно помогает людям не паниковать.
Морти оживился: