Первая постучала ногтем по крышке стаканчика от кофе — раз, два.
— Раньше он хотя бы пытался. А теперь он надеется, что всё решится…
Темноволосая девушка подняла взгляд на дорожку, по которой шёл человек с собакой, и произнесла почти лениво:
— Надеется… — это когда никто не произносит лишнего слова, а потом удивляется, что всё рушится в знакомой точке.
Светловолосая задумчиво кивнула.
— В знакомой точке — да. Там, где он однажды уже… — она сделала паузу и улыбнулась, — …поторопился.
— И теперь он торопится только в обратную сторону, — сказала вторая. — От себя.
Первая подалась ближе, будто делилась сплетней:
— Мне нравится, как он это называет… «Я просто осторожен».
Темноволосая усмехнулась.
— Осторожность не оставляет следов.
А у него всё в следах. Только он делает вид, что это не его ботинки.
Светловолосая снова засмеялась — мягко, почти ласково.
— Он думает, если держать руки в карманах, то ничто не выскользнет.
— А выскальзывает именно так, — сказала вторая. — Потому что руки нужны не для карманов.
Светловолосая на секунду перестала улыбаться.
— Ему всегда казалось, что самое страшное — сделать шаг.
— Самое страшное — остаться стоять, когда шаг уже просит тебя его сделать, — тихо сказала темненькая.
Первая покрутила бумажное кольцо, надорвала его — и тут же быстро поправила, будто не хотела, чтобы оно развалилось.
— Ты думаешь, он опять попробует переждать?
— Конечно, — ответила вторая. — Он умеет пережидать столетиями. Только не это.
Светловолосая подняла брови.
— Почему не это?
Темноволосая сломала печенье ещё раз — точно по линии.
— Потому что в этот раз тишина будет звучать громче любых слов.
Светловолосая медленно улыбнулась — и в этой улыбке было что-то неприятно точное.
— Значит, ему придётся сделать то, что он терпеть не может.
Темноволосая кивнула.
— Да. Перестать быть тем, кто «почти». И стать тем, кто наконец решиться.
Первая закрыла глаза на секунду, как будто представила картину и ей стало смешно.
— Как жаль. Его гордость не любит ясных формулировок.
— Её никто не спрашивает, — ответила темноволосая.
Они замолчали. Ветер тронул листья, прошёл по траве, как рука по ткани. Светловолосая вдруг тихо, вполголоса напела пару нот — без слов. Темноволосая подхватила ниже, так, что мелодия стала похожа на предупреждение, замаскированное под колыбельную.
— Слышишь? — спросила светловолосая, глядя в никуда.
— Да, — сказала вторая. — Он уже рядом.
— И всё ещё думает, что можно ничего не делать, — улыбнулась первая.
Вторая улыбнулась в ответ — едва заметно.
— Пусть думает. Так вкуснее.
• 13 •
• 13 •
Селена
Я проснулась не резко, а скорее как человек, которого вытащили из глубокой воды и оставили на воздухе: дышать можно, но каждое движение напоминает, что тело ещё не согласилось с реальностью.
Головная боль овевала меня словно вуалью. Глухая, вязкая, будто в виски вложили тяжёлые монеты и забыли вынуть. Ломота в плечах и спине... И только потом я поняла, что вокруг слишком тихо.
Не обычная тишина, где за стеной можно услышать лифт или соседский телевизор. Здесь тишина объемнее, она не давила — просто существовала, без привычных бытовых звуков, без фона, который мы обычно не замечаем, пока его не отнимут.
Я открыла глаза.
Потолок терялся в полумраке. Свет был слабым, тёплым от огня в камине. Я лежала в огромной кровати. Подо мной — чёрный шёлк: гладкий, холодящий кожу, настолько плотный и дорогой. На мне была чёрная рубашка — мужская, слишком большая, рукава частично закрывали кисти. Ткань пахла дымом, прохладой и чистым деревом, так пахнет одежда, которую часто носят и редко перегружают парфюмом.