И я была одна.
Никого в комнате. Ни шагов. Ни дыхания. Ни смешного мелкого шороха, который мог бы убедить меня, что всё это — сон с сюжетом.
Я замерла на несколько секунд, прислушиваясь.
Тишина ответила мне тем же.
Я аккуратно села на край кровати. Боль в голове сделала шаг навстречу — не ударом, а напоминанием. Горло оказалось сухим, как после сна с температурой. Я сглотнула и ощутила неприятное першение в горле, кровь будто лениво прокатывалась в висках, делая мир чуть тяжелее.
Я опустила ноги на пол и меня поприветствовал холодный камень. Холод моментально поднялся по ступням, я вздрогнула, но не отступила. Встала, держась рукой за край кровати, и выпрямилась. Тело отзывалось ломотой, но слушалось.
Я огляделась медленно, как человек, который не хочет пугать ни себя, ни пространство.
В комнате стояла тяжёлая мебель: комод, кресло, столик с графином и стаканом, высокий подсвечник. На стенах — тёмные ткани, шторы, которые поглощали свет. В дальней части комнаты был огромный каменный камин.
Я подошла к столику, взяла стакан. Вода была прохладной. Я выпила маленькими глотками, и это чуть приглушило сухость. Боль не ушла, но стала терпимее, будто её перестали подкармливать паникой.
Если бы я проснулась в незнакомом месте, в чужой одежде, в комнате, похожей на иллюстрацию к готическому роману, наверное я бы испугалась, но сейчас я не боюсь, хотя все остальное совпадает. Страх… Резкий, липкий, с фантазиями про похищение и новости по телевизору, он не преследовал меня. Наоборот, меня окутывало спокойствие. Не радость. Не эйфория. Просто внутренняя тишина… Мне было хорошо. Тихо. Как будто здесь, при всех странностях, мне ничего не угрожает. Тело вело себя так, будто доверяет обстановке.
Я попыталась разложить все по полочкам:
Возможно, это последствия лекарства.
Возможно, шок.
Возможно, я всё ещё не до конца проснулась.
Но ощущение не исчезало. Оно было слишком отчётливым.
Я сделала ещё один круг по комнате, словно проверяя границы.
Я подошла к дверям и положила ладонь на дерево. Дерево было прохладным, но не ледяным. Тяжёлое, с мелкой резьбой. Я ожидала, что такие двери нужно толкать всем телом, что они будут сопротивляться — упрямо, с глухим скрипом, но когда я потянула за резную ручку — они открылись легко.
Настолько легко, что я на секунду замерла, не веря.
Так бывает, когда дверь заранее смазали. Или когда она не закрыта на замок. Или… когда ты просто привыкла к тому, что мир сопротивляется, и забываешь, что иногда он может поддаться.
Я шагнула в коридор.
Холод воздуха был другим, бодрящим. Пол — камень в виде широких плит. Стены — каменные, темные. По обеим сторонам горели факелы. Много. Их свет дрожал, отбрасывая по стенам тени, и от этого коридор казался длиннее и глубже, чем он есть. Здесь пахло дымом, смолой и лесом. Никакой больничной стерильности.
Я пошла вперёд, босиком, чуть морщась от холода. Старалась идти тихо, хотя эхо всё равно выдавало меня. Где-то далеко слышались голоса. Не тревожные, не крики, а обычный шум жизни: разговор, смех, движение. Я свернула за угол и звук стал ближе.
Тёплый свет пробивался из-под одной двери. За ней было оживление, звучали женские голоса — три, как струны: разные, но все одинаково острые.
Я замедлилась, остановилась в тени коридора и прислушалась, не решаясь подходить ближе.
Говорили тихо, но так, чтобы каждый слог был слышен. Не шёпотом, а тем голосом, которым обсуждают чужую жизнь, когда уверены, что никто посторонний не слушает… или когда очень хотят, чтобы слушали.
— …опять принёс, — сказала одна из девушек. Голос был сладкий, как крем, но в нём чувствовались зубы. — Как трогательно. Вынес из грязи и уложил в шёлк. Почти благотворительность.
— Благотворительность у Повелителя? — рассмеялась коротко еще одна девушка. — Не смеши. Он не собирает несчастных. Он собирает… привычки.
— И ошибки, — добавила третья. Её голос был ниже, резче. — Только обычно ошибки выбрасывают. А он — приносит снова.