— Никогда, слышишь? Я бы нашел тебя в любом из времен и миров…
Астера коснулась шрама на щеке Валентайна и мягко произнесла:
— Изегрим тоже не может. — Потом она посмотрела на меня. — И я не знаю как это описать, но в этот раз все иначе. Что-то изменилось. Я никогда такого не чувствовала.
Я позволил себе короткий выдох.
— Контракт действует с момента, как она коснулась пером бумаги, — сказал я. — Теперь, если на неё поднимут руку или попытаются забрать — я почувствую и приду.
— Как всегда, — кивнул Валентайн.
— Как всегда, — повторил я.
Он улыбнулся — криво, почти по-дружески.
— Ну что ж, — сказал он. — Тогда остаётся только ждать, когда мир снова попытается её убить.
Астера посмотрела на меня внимательно.
— И тогда ты заберёшь её к себе, — сказала она.
Мы замолчали. Я знал, что должен был дать ей прожить хорошую жизнь, полную. И каждый раз я все же теряю её. Она умирает до того как я могу успеть.
Где-то далеко Селена, ещё не зная почему, ощутила ледяные цепи холода, пронизывающего её словно иглы. И вместе с тем, ее связывали едва уловимые и тёплые нити безопасности. Контракт был заключён.
Не для власти.
Не для службы.
Не для мира.
Только для неё.
• 4 •
• 4 •
Селена
Есть вещи, которые не меняют жизнь сразу… они просто переставляют в ней мебель — так тихо, что ты замечаешь это только тогда, когда в темноте идёшь на кухню и внезапно бьёшься бедром о стол, который всегда стоял у окна и на секунду замираешь, потому что понимаешь: стол не виноват. Виновата ты — за то, что решила, будто в привычном мире у предметов нет привычек.
После подписания прошло несколько дней, и, если бы кто-то спросил меня со стороны, я бы сказала: Всё нормально. Работа. Дом. Друзья. Обычная неделя.
Я бы даже улыбнулась.
Потому что улыбаться проще, чем объяснять, что «нормально» — это когда ты не чувствуешь, как пространство вокруг будто замирает. Порою лучше спрятаться за улыбку и смех, когда внутри пустота.
Каждое утро начиналось одинаково. Я просыпалась от того, что небо за окном было тяжёлым и серым, будто его подвешивали на тяжёлых цепях за линией горизонта. Кофе пах горечью и обещанием, а душ смывал сон, но не до конца — оставлял на коже тонкую плёнку ощущений, как лёгкий след чьих-то пальцев, которых не было.
Я выходила на улицу — и город встречал меня тем, что делал вид, будто мы давно знакомы. Слишком давно.
Машины проезжали, люди спешили, витрины отражали меня привычно — но иногда отражения задерживались на долю секунды дольше. Как будто стекло было задумчивым. Как будто оно пыталось вспомнить моё лицо. Я говорила себе: Усталость. Невроз. Достаточно один раз перетрусить — и мозг начнёт искать угрозу даже в тени от фонаря.
Но тело никогда не врёт так талантливо.
Оно просто знает.
Первые дни работы с документами и в «Нордхольде» не были похожи на первый день на новой работе. Никаких улыбок, никакого «добро пожаловать в команду», никакой пластиковой радости, которая обычно разливается по офисам вместе с воздухом из кондиционеров.
Мне просто дали ключи доступа ко всему, включая бумаги, что требовалось мне для работы. Тяжёлые, выверенные, идеально структурированные документы, от которых пахло не офисом и не бумагой, а чем-то сухим, древним и очень дорогим. Так пахнут архивы, где хранят не отчёты, а чужие судьбы.
Я открывала таблицы, отчёты, схемы согласований и всё выглядело корректно. Даже стерильно. Но под этой стерильностью чувствовалась… воля. Жёсткая, невидимая, как проволока под кожей.
Иногда я ловила себя на том, что дышу чуть тише, чем обычно. Будто не хотела мешать. Будто в комнате есть кто-то ещё — не человек, нет. Скорее ощущение чьего-то присутствия, которое не нуждается в стуле и не отбрасывает тень, но всё равно занимает место.