Моё состояние видимо передалось и Мишке, он сидел насупившись, сгорбившись, о чём-то размышляя…
– Вот и приехали… – в задумчивости, глухо промолвил я. Голос предательски сел. В горле першило.
– Что? – наморщив нос, переспросил Мишель. Голос у него чистый, светлый, как и глаза.
– Да нет, ничего. За что боролись, говорю…
– На то и напоролись, – легко закончил за меня Мишка и философски, как младенцу, заметил. – Ерунда, дядь Жень, не расстраивайся, всё можно исправить.
– Ты думаешь? – с явным сарказмом спросил я.
– Да, так и папа говорит: были бы деньги…
– Ах, твой папа так говорит! – разозлился вдруг я. – А твой папа ещё что-нибудь полезное, кроме зарабатывания этих своих сраных денег, может для страны, для людей что-нибудь полезное сделать, нет?
– Не знаю, – спокойно ответил Мишель. – Но… он может всё оплатить. Он так и делает, кстати.
– Оплатить! Так и дурак может. – Отрезал я.
Мишка в долгу не остался:
– Оплатить, не заработать! В этом и разница.
Вот, стервец, как здорово подцепил меня, будто мудрец какой книжный. Это, конечно, это правильно, с этим спорить я не мог. Я сам – дурак, если пришёл к такому вот жизненному результату. И безработный, и без угла, и без… Ай, что душу бередить! И село моё такое же… если уж отпустило когда-то.
– А там люди-то хоть есть, нет? – вовсе не обидевшись за отца, как ни в чём не бывало спрашивает Мишель.
– Люди… – хороший вопрос! Оглядывая застывшее пространство, отвечаю осторожно. – Должны вроде быть. По крайней мере, очень на это надеюсь.
– Дядь Жень, капитан, а что, мы именно здесь и должны пока жить, да?
– Я так предполагал… вначале. – Мнусь я. Теперь я в этом не очень уверен, вернее, совсем не уверен.
– И л-ладно, даже интересно, – с жаром воскликнул мальчишка. – Если никого нету, будем жить как робинзоны. Шалаш построим, козу из города привезём. Чур, капитан, ты – Пятница, я Робинзон. Ладно, дядь Жень, а?
– Какую козу, Мишель, какой шалаш? – невольно зажигаясь от Мишкиного оптимизма, с нарастающим восторгом, почти кричу я. – У нас дом где-то тут свой должен быть. Сейчас найдём. Здесь, за поворотом. Поехали.
– Поехали, капитан! Ур-ра! – вопит Мишель. – Впер-рёд! На штурм мельницы-ы! В атаку!
– Здесь нет никаких мельниц, Мишель, здесь коровники, свинарники, телятники… были…
– Нет, это я у Сервантеса картинку на книжке смешную видел, – у меня в шкафу стоит. Дон Кихот называется. Лиманческий или Ломанческий, не помню… Ур-ра!
– А, Сервантес! Понятно! Впер-рёд тогда! – тоже весело кричу я, включая зажигание.
Машина уже нетерпеливо фырчит ноздрями, бьёт копытом землю, катится под горку, бежит к въезду в моё село, выискивая бампером ту мельницу.
Объезд родного села оптимизма, к сожалению, не прибывал. Во всём сквозила разруха и запустение. Признаки явной жизни наблюдались только в одном маленьком, но убогом по виду придорожном кафе, но другие, прежде: сельмаг, продмаг, давным-давно были уже закрыты. В разбитые окна некогда магазинов выглядывали сваленные в кучу полки, прилавки, прочий мусор… У котельной труба как упала лет десять видимо назад, так и вросла, бедная, в землю, забытая за ненадобностью; длинные ряды некогда коровников и свинарников застыли опадая, покорёженные, как после урагана: ни окон, ни дверей, местами крыши волнами провалились, просели; крепких ограждений загонов уже и в помине нет, только стойки ворот устояли, но, стесняясь, глядели на мир жалостливо и сиротливо.
Дома где с заколоченными ставнями сонно дремали, где и рассыпались от старости. Но, главное, люди были…