Немного оклемавшись, Егошин вернулся в предбанник, но дышать тут было нечем. Из парилки слышались стоны, вопли, сладостные проклятия, там творилась могучая мужская жизнь Борского, он не просто парился, а изгонял беса. Егошин набрал немного воды в шайку, потер омылком шею, грудь, под мышками, но, чувствуя, что опять задыхается, поспешно окатился прохладной водой и стал вытираться.
– Чего не идете париться? – прогремел голос, и в приоткрытую дверь вырвалось белое раскаленное облачко.
– Можжевелового веничка нету, – отозвался Егошин и выскочил из предбанника.
Пока Борский неистовствовал на полке, Егошин успел одеться, отдышаться, побродить вокруг баньки, наслаждаясь пчелиным и шмелиным гулом – вовсю трудились крылатые сборщики нектара над россыпью медоносов. А ведь как не верили когда-то, что может быть медосбор в Соловках! Так же не верили, что приживутся яблони, вишни, крыжовник, что можно кормить скот на местных пожнях, каждое новшество считали чудом, содеянным Господом для угодного ему праведника Филиппа. Потому и сыпались на монастырь всякие милостыни и пожертвования от больших и знатных: от Марфы Посадницы, князей, бояр, воевод, от самого царя…
Матрос с детскими глазами накормил их ухой, наваристой, но опасной для жизни, ибо варилась она из рыбы непотрошеной и нечищеной; к деснам и нёбу противно приставала чешуя, но было куда хуже, когда такая вот шелушинка приклеивалась к горлу; пытаясь ее отхаркнуть, Егошин неизменно давился мелкой костью, неприметно пристроившейся между зубами или под языком.
– Архиерейской эту ушицу не назовешь, – заметил Борский, когда Егошин подавился в очередной раз.
– Такую ушицу не то что архиерею, простому иноку не посмели бы подать. Даже послушнику, даже труднику, – переведя дух, отозвался Егошин.
– А ты, видать, здорово ленивый парень, – сказал Борский матросу с детскими глазами.
– Есть малость, – подтвердил тот. – Но вообще-то в нашей деревне, когда пироги с рыбой пекут, то нечищенного карася или там сазана целиком в тесто запекают. С глазами, хвостом, чешуей, всеми жабрами и костями. Так и называется – крестьянский пирог.
– Стало быть, ты из-под Белозерска, – сообразил Борский.
– Точно! – обрадовался парень. – Как вы догадались?
– По пирогам. У вас на острове тюрьма имеется, в бывшем монастыре, – уверенно сказал Борский.
– В двух километрах от нас! Откуда вы все знаете? – поражался и радовался матросик.
– Там фильм знаменитый снимали – «Калина красная», – не сразу ответил Борский. – Я у них немного консультировал, – и так подавился костью, что выскочил из-за стола, схватившись рукой за горло.
Вернулся – бледный, с мокрым лицом.
– Убери сейчас же эту гадость. Чай у тебя хоть без костей?
– Как можно?..
Чай у матроса был без костей, но почти и без заварки. Борский брезгливо выплеснул желтоватую жидкость, ополоснул чайник кипятком и умело, быстро заварил крепчайший вкусный чай. Но чаевничать долго не пришлось, вернулся с деловой отлучки сержант Мозгунов, чтобы вести их по озерной системе, созданной Колычевым.
– Башковитый монах был, – уважительно говорил о Колычеве сержант. Гордый доверенной ему ролью не только гондольера, но и гида, он счел нужным рассказать приезжим о гидротехнической системе игумена Филиппа, соединившего все соловецкие озера между собой каналами с проточной водой. Эта гидротехническая система безукоризненно служит по сию пору. Тут не знают, что такое цвелая вода.
– Нет на тебя Колычева, – мстительно сказал Борский матросику. – Старик не терпел разгильдяев.
– Я вообще по радару, – сконфуженно сообщил матросик.
– Да уж ясно, что не по камбузу, – заключил Борский, любивший в каждом деле ставить точку…
Но вскоре вся эта чепуха перестала существовать для Егошина. Он сидел на носу плоскодонки, глядя на расстилающуюся перед ним туго натянутую водную гладь, осиянный тишиной и покоем, и чувствовал себя достойным этой древней тишины, творимой водой, и небом, и дикими утками, бесшумно садящимися на воду, доверчиво подплывающими к лодке и подставляющими под ладонь гибкие шеи, затем отплывающими прочь, не тревожа воды даже слабым шелохом. Озеро было темным по краям от деревьев, подступающих к самой воде и погрузивших в нее свое слитное отражение, а по центру вода светлела той изнемогающей в близости белой ночи слабой голубизной, какую отдавало ей удаляющееся от земли небо.
А в каналах копился сумрак, казалось. Вот-вот врежешься в берега или в торчащие из воды обломки черных как сажа свай. Что это – останки мостовых опор или причалов?.. Много тут погублено доброго: мельниц, плотин, причалов, мостов, – потомство не только не умножило, но и не сохранило наработанное предками четыре века назад. Как небережливы, как расточительны люди!.. Но вопреки варварскому небрежению, разгильдяйству и бесхозяйственности, чудно выстояла водная система Филиппа, хотя ее забросили, предали, как и все остальное: чиста и прозрачна до дна вода озер, не заилились каналы и протоки, не заросли зеленой ряской и ушками. Сквозь всю поруху, войны, человечьи бесчинства сохранилась кровеносная система островов, рассчитанная дивным русским человеком: строителем, гидрографом, ботаником, зоологом, пчеловодом, рыбарем, хоть сам сроду не хаживал с сетью, промысловиком и радетелем здешних мест Филиппом Колычевым.