– Ты из Колычевых, – тоном утверждения, не вопроса произнес Иван. – Из каких же ты Колычевых, из тех, кто бунтует, или из тех, кто царскую руку лижет?
– Ни из тех, ни из других, – тихо ответил Филипп. – Я из тех, кто уходит в сторону.
– Бежал, значит?
– Бежал, государь. Был молод и жить хотел.
– А сейчас ты стар и жить не хочешь?
– Хочу, государь. Путце прежнего. Ибо знаю теперь, для чего жизнь дана.
– Для чего?
– Для доброго, – сказал Филипп.
Из темных ям-глазниц сверкнула молния.
– Не многому же ты научился, чернец, – насмешливо проговорил царь. – Да ладно. Не о том речь. Скажи, почему не согласен с решением Собора о Святой Троице?
– Я присоединился к решению Собора, государь.
– Против воли. Не хитри со мной, Филипп!
– Сколь же ты зорок и проникновенен, государь, если не только углядел меня, малого, в толпе духовных, но и прочел мои сокровенные мысли! – Уклоняясь от прямого ответа, Филипп не мог не восхищаться сверхъестественной проницательностью Ивана.
– Не юли! – яростно крикнул царь.
– Что есть перекрестие в нимбе? – подчеркивая неокрашенностью голоса общеизвестность истины, начал Филипп. – Превосходство чести Христа над апостолами и святыми. Три ипостаси Святыя Троицы равночестны. Стало быть…
– Стало быть, – зло прервал Иван, – дурь и кощунство был мой вопрос. А духовные и не заметили. Ну, хороши!.. А ты не играй со мной, чернец. Сам знаешь, о чем спрашиваю: который из трех Иисус?
– Не то тебя заботит, государь, – ровным голосом произнес Филипп. – Хочешь знать, который из трех Бог-отец.
Иван отпрянул от Филиппа, голова его ушла в тень, свет позолотил руки с длинными крючковатыми пальцами.
– Что сказано в Писании? «Одесную мя сидеть будешь». То Отец говорит Сыну. Посреди и выше других – Бог-отец, справа от него Иисус.
– Ну, а рука, рука, протянутая к чаше?.. – жарко дохнул Иван.
– Бог-отец указует сыну на чашу, кою тому испить предстоит во искупление грехов человеческих.
– Ну, ну!.. – задыхался Иван. – Не умолкай, монах!..
– Преподобный Рублев, создавший непревзойденное изображение Святыя Троицы, взял образ византийский. И надо вовсе не ведать, сколько привержены иерархии и догме византийцы, чтобы полагать, будто они посадят Бога-сына выше Бога-отца.
– Не плети даром словес, – дрожа от возбуждения, проговорил Иван. – Прямо скажи: не сидеть Сыну выше Отца. Не сидеть! – крикнул он в исступлении и выдвинулся из подлампадного сумрака желтью высокого лба, горбиной носа, острыми скулами. – Царь – помазанник божий. Он – отец, и все – его дети. Не сидеть никому выше отца. Ишь, духовные чего удумали. Отца принизить… выше царя сесть. Не выйдет!.. Изничтожу крамолу церковную, как крамолу боярскую. Ваше племя хитрое, коварное. Не забыл я аспида Сильвестра… Не прощу и вам Отца унижение. Чашу, чашу не мог разгадать!.. Поверил, что рука к ней тянется, ан – указует!.. Одесную и ниже сидящему Сыну указует Отец, что изопьет тот до последней капли чашу страданий… Да Он и величественней Сына, благолепнее… Но почему столь со Спасом рублевским схож? – спросил он с тоской.
– Не дал Он лицезреть себя. Лишь в образе Богочеловека на землю являлся. А с кем же быть схожим Сыну, как не с Отцом?! И должен изограф Господу Богу знакомые в Сыне черты придать. Все образы Святыя Троицы, Великий Государь, меж собой схожи, они – одно лицо в трех выражениях. Да не сомневайся ты боле, Государь. Дух Святой – от Бога, а коли Христос посредине, стало быть, от него Дух святой исходит. А это ж неправда!
– Истинно, истинно, Филипп! Дух Святой – ошую Бога-отца, ибо от него исходит. Говори еще, монах, ты не все сказал.
– Спас Рублева – не лик Христа, а символ Бога, во всех его ипостасях. В Сыне провидим мы Отца и веяние Святого Духа. Обратившись к Святыя Троицы, государь, взгляни непредвзято, и в среднем ангеле ты узришь Отца мягкого, бесконечно сострадательного…
– Замолчи, монах, ты все сказал!.. Не улещивай мя. Кому лучше знать, каким Отцу быть надлежит, самодержцу или лисе монастырской?
Но что-то отпустило Ивана. Не было злости в его голосе, и даже улыбка дернула сухие, запекшиеся губы, на мгновение прогнав то мятущееся, страшное, что корчило, искажало выразительные, даже красивые черты его лица Филипп вдруг представил себе его ребенком, и ребенок этот был мил; живой, любознательный, черноглазый… Он почувствовал жгучую жалость к этому несчастному и ужасному человеку, который мучил других, но и сам горел в адском пламени, не таким он был задуман природой. Но добрый миг уже миновал, Иван вновь выпустил когти.