– Не все ли равно, где пить? В ресторане чище.
– Спасибо, Яклич! Удружил! Не уж, меня ты в ресторане не ищи. Я тебе не Волос, а человек семейный. У меня порядочность есть.
Он посмотрел на меня почти умоляюще:
– Прошу тебя, Яклич, не ходи туда. И не слушай Волоса, Он же отчаянный. Одно слово – цыган. Там не то что деньги, себя потеряешь.
– Неужто там так опасно?
– Самое ужасное место на земле. Водку пивом запивают. Исключительно. Музыка орет, аж глохнешь… Ладно, заболтался я с тобой, а дела не делаю. Берешь картошку-то?
– Я же сказал тебе…
– Мало ли что сказал!.. День рождения у дочки, надо подарок купить.
– Какой подарок?
– Куклу.
– Твоя дочь играет в куклы?
– А как же? Шесть лет – самая игра. Через год в школу пойдет, тогда уж не до кукол будет.
Мы не следим за чужим временем, да и за своим тоже.
– У тебя шестилетняя дочь?
– Ты, Яклич, глупый или притворяешься? Я же молодой. А жене и тридцати нет. Ты жену мою видел когда?
– Н-нет.
– Красавица! Самая красивая женщина в микрорайоне. И дочку не хуже себя родила Синеглазка, веселая!.. Я ведь тоже из себя ничего. Сейчас малость поистерся. А и то, дай мне в баню сходить, побриться, сорочечку чистую надеть – любая засмотрится». У тебя сколько с собой денег?
– Ни копейки.
– Кто же без денег со двора идет? – облил меня презрением Морелон.
– Ты, например.
– Сравнил! У меня картошка.
– А где ты собираешься куклу покупать?
– В продовольственном, где же еще? – сказал он сердито, раздраженный моей оторванностью от жизни. – У нас другого нету.
– А в каком отделе – мясном или бакалейном?
– В кондитерском, конечно. Там и куклы, и голыши, и мячики, и барабаны с палочками. Я дочке давно обещался. Ад ведь знаешь, как в хозяйстве – то одно, то другое… Капитала свободного не было. А сейчас отступать некуда Что же, она так и вырастет без куклы?
– Неужели у нее никогда кукол не было?
– Были. Тряпишные. Личики краской наведены. Дерьмо. А таких, чтобы глазками моргали и «мама» вякали, не было. Они и в магазине-то первый год.
Мы вышли к реке. С моста незнакомый мужик забрасывал самодельную удочку. Вода в этом месте была почти черной, но прозрачной до самого дна, закиданного старыми покрышками, худыми канистрами, консервными банками, какими-то железяками. Над всей этой дрянью пластались, извиваясь, длинные жирные водоросли. Рыба здесь сроду не брала, о чем и сообщил Морелон рыболову.
– Тебе выше или ниже надо идти, а здесь только время убьешь.
– А может, я и хочу его убить? – насмешливо сказал мужик, циркая слюной из щербатого рта на бледного, давно издохшего червяка.
– Вот чудило! – удивился Морелон. Прислонив велосипед к перилам моста, он достал сигареты. – Неужто тебе больше делать нечего?
– А тебе? – спросил мужик, перебрасывая удочку ближе к берегу.
– Я картошку продаю. А вообще – на полставке, – вскользь сообщил Морелон. – Моих делов, милый, сроду не переделать. На мне, если хочешь знать, цельный поселок лежит. Спроси хоть его, коли не веришь. Правду я говорю, Яклич?
Я промолчал, и Морелон принял это как подтверждение.
– Вот видишь! – сказал он рыболову и закурил. Затягиваясь, Морелон глубоко всасывал худые щеки, на висках набухали грозные синие вены, и глаза вылезали из орбит. Наполнившись дымом от макушки до пят, он задерживал его в себе, чтобы каждая клеточка пропиталась никотином, а затем мощно, в два приема выдувал синими столбами.
– Ты бы все-таки тут не ловил, – пристал он опять к мужику. – Здесь она и в сезон не клюет. Ступай к плотине. Там хоть какой-то шанец есть.
– А мне он ни к чему, – скучно сказал мужик, оплевывая червяка.
– Тебе картошки на ушицу не надо? – деловито спросил Морелон.
– Чего пристал как банный лист? – с тоской и злобой сказал мужик. – Вали отсюдова. Здесь вагон для некурящих.
– Ну и чикайся тут! – озлился Морелон. – Ему добра желают… Вот дубина!.. А мне некогда лясы точить.
Он взял велосипед за рога, пошевелил мешок, взбодрив картошку.
– Ладно. Гуляй, Яклич, раз здоровье требует. Я к академикам толкнусь. А насчет ресторана – держись крепко!.. – С этим добрым советом Морелон отбыл, а я заметил, что все это время дышал нормально.
Я еще постоял возле скучного рыболова, было что-то завораживающее в бессмысленном и вызывающем упрямстве, с каким он тщился ловить рыбу на дохлого червя в заведомо безрыбном месте. Так и не постигнув смысла его явления в пространстве – если тут действительно был смысл, – я побрел к плотине, где хорошо и грустно шумела вода. Затем сквозь золотой листопад старого березняка, опутанный нитями летучей паутины, я вышел к поселку и подумал, что могу вернуться домой…