Я повторил, что не собираюсь сбивать его с пути праведного.
– А то смотрите! – таинственно улыбнулась старуха – «Молодая» у нас волшебница.
Удивительно подходило сказочно-балетное слою к угрюмому, коренастому гному!
– Колдунья, – понизила голос старуха – Ведьма.
– И кого она заколдовала?
– А меня, – ответила она просто. – Походку отняла.
– За что же она вас?..
– Алексей Тимофеич, овдовемши, косил сюда глазом. Что было, то было. Я его, конечно, уважаю, но чтоб… да ну его к лешему! «Молодой», видать, доложили. Она женщина усмотрительная, вот и приковала меня. Вообще у нее сглаз один: лишать человека спорости.
– Это как понять?
– А вот так. Соседка Симка нашла брошенную колоду. В другом краю деревни. Замечательную колоду – овец кормить. «Молодая» шла раз мимо, увидела, она ужас до чего к хозяйству жадная. «Ах и хороша колода! Сколько отдала?» Той бы дуре соврать, да не сообразила, призналась, что нашла. «Молодая» поглядела на нее, ласково вроде, а в глазах злость зеленая: «Везет же людям!» И легонько так колоду огладила. Что же думаете? Ни овцы, ни свиньи из той колоды больше не жрут, не пьют. Другой раз зашла «молодая» на огород к Надёге Трушиной. Таких овощей, как у Надёги, ни у кого не ро́дилось. Люта она гряды копать. «Молодая» оглядела овощную красоту, насупилась, присела и стала землю сквозь пальцы просевать. «Ах, хороша землица! До чего ж хороша!» Она похваливает, а у Надёги в грудях щемит. И как отвадило ее от огорода. Ноги туда не идут. Силком себя понуждала – все из рук валится. И смирилась Надёга. Сейчас грядки бурьяном заросли. Нет, «молодую» лучше не раздражать.
– А почему она не может пасынка от пьянства заговорить?
– Видать, это не по ее части. У нее тверезый закувыркается, а кувыркалу выровнять – силы нет. Она и себе самой подсобить не может, вкалывает весь божий день. Одна у ней специальность – спорости лишать.
Она поглядела на меня лукаво и залилась смехом – веселым и манчивым, каким смеялась, верно, в молодости, когда земля горела под ее легкими ногами…
Дома я застал такую картину: Вера Нестеровна сидела на корточках перед Федей Самоцветовым, трясла его и уговаривала;
– Ну, скажи, что ты врешь. Признайся, тебе ничего не будет.
– Это я написал! – обреченно, но твердо сказал Федя.
Увидев меня, Вера Нестеровна выпрямилась и сунула мне знакомый тетрадочный лист, вместо полагающегося плана местности там оказались стихи.
– Этот наглец утверждает, что сам сочинил.
Я прочел:
– Прекрасные стихи. Это Верлен.
– Я так и знала! Ты, жабеныш, написал стихи Верлена?
Я ждал, что сейчас начнется истечение соленой влаги, но скала оставалась суха и твердокаменна.
– А что такого? – с вызовом сказал Самоцветов. – А хоть бы и Верлена. Если обезьяна будет складывать буквы пятьсот миллиардов раз, она «Сагу о Форсайтах» сложит. Что я – хуже обезьяны? Я в пятьсот раз умнее, да и сложил-то всего один стишок. Сравните его с «Войной и миром» – во сколько раз он меньше? Помножьте одно на другое и разделите на это число пятьсот миллиардов. Чепуха останется.
– Опять он меня задуривает, – беспомощно сказала Вера Нестеровна. – Что ты мелешь, какая еще обезьяна сложила «Сагу о Форсайтах»?
– Резус, – нахально ответил Самоцветов.
– А почему ты пропустил четверостишие? – спросил я.
– Я маленький! – послышалась знакомая противная интонация. – Мне и так трудно.
– А трудно – не берись! – вновь подхватила воспитательские волоки Вера Нестеровна. – Придется тебе всыпать, плагиатор несчастный!
– Нельзя, – возразил плагиатор. – Я не ваш.
– Кормить тебя, поить, спать укладывать – ты мой. А уши надрать – не мой?
– Можете не кормить, не поить и не укладывать… – И скала засочилась.
– Ох, перестань!.. Скажи, что ты больше не будешь, и катись.
Вера Нестеровна хотела капитулировать на почетных условиях. Самоцветов не проявил великодушия.
– Я еще «Крокодила Гену» сложу, – пообещал кровожадно.
– Ну, это любая обезьяна сложит. Ладно, гуляй! – И, посмотрев ему в спину, Вера Нестеровна, сказала задумчиво: – Надо бы всыпать, да уж больно хорошие стихи слямзил…