Скорее бы все кончилось. Зачем ему это немилосердное наслаждение? Нельзя привыкать к ней, нельзя допускать себя до страха потери. Сейчас она еще не отделилась от Анны и если сразу уедет, то не увеличит утраты. Останется в памяти насмешливой и милой улыбкой судьбы.
Таня не возвращалась, и он начал беспокоиться. Он не хотел нового унижения, слишком много было их в его жизни. Он поклялся себе: если Таню оскорбят, он спалит монастырь.
«Как трудно жить, – думал Павел. – Случалось ли у меня, начиная с войны, хоть одно немучительное сближение с жизнью? Дико подумать, но у нас, богоярских, до бунта была относительно легкая жизнь, ее обеспечивала наша изолированность и безответственность. Но жизнь, где люди трутся друг о друга и должны что-то решать, неимоверно трудна. И каждый старается сделать ее другому вовсе невыносимой. Чем Таня помешала божьим людям? Им бы радоваться, что обобранному кругом человеку добром посветило. Куда там, нарушены их ханжеские правила, разве может с этим примириться провонявший ладаном партком». Он еще предавался злым и бесполезным мыслям, когда вернулась Таня. Улыбающаяся, хотя видно, что она плакала.
– Нам поставят домик. А пока можно оставаться здесь.
– Кто это нам поставит? – сказал Павел. – Я тут один плотник.
– Вот ты и поставишь, а монахи помогут.
– Чудеса! Воистину, чудеса! Чем ты его взяла?
Она пожала плечами.
– Он хороший старик. Ты зря ему нахамил.
– Я только огрызнулся. Так что ты ему сказала?
– Все как есть.
– Зачем?
– А тут нельзя врать.
– Ты лучше меня. Я бы так не мог. А что он?
– Благословил. И согласился нас обвенчать.
Павел засмеялся каким-то лающим смехом.
– Ну, ты даешь!
– В загс тебя не вытащить, надо в Ленинград ехать. И вообще это мерзость. Половой райком. Мы оба не были в браке, значит, имеем право на церковное венчание.
– Тебе не кажется, что все это заходит слишком далеко? – тихо, с занимающейся яростью спросил Павел.
– О чем ты? Я не придаю значения всяким формальностям, но тут в самом деле монастырь. Надо с этим считаться.
– А тебе не кажется, что я мало гожусь для роли жениха?
Она окинула его критическим взглядом.
– Кажется. Но что поделаешь, какой есть. Ты что так разволновался? Это же не завтра будет. Поставим дом, обустроимся. Нас никто не торопит.
– Послушай, – сказал он с поразившей его самого беспомощностью. – Зачем тебе все это надо?
– Я хочу здесь остаться.
Это прозвучало искренне. Но почему она ни разу не спросила; любит ли он ее? Или любовь казалась ей настолько естественной, непреложной, что и спрашивать нечего. Или же… Но другое соображение припахивало серой, как в царстве нечистой силы или старых ленинградских подъездах: он вступает в брак с Анной, и тут никакие признания не нужны.
Оставалось надеяться, что она очнется от наваждения и удерет, что озеро поглотит остров – такие случаи бывали, или наступит конец света. Надежда, как известно, последней покидает человека. Прогнать Таню он не мог…
Павел поставил дом, монахи ему дружно помогли. Настоятель освятил жилье и подарил новоселам мебель, за которой посылал в Эстонию. После чего напомнил, что теперь следует узы любви скрепить законным браком. У Павла не хватило решимости сказать: зачем вы замешиваете старого, серьезного, печального человека в дурное шутовство?..
В дни, предшествующие венчанию, он настолько не владел собой, что стал сам себе противен. Особенно раздражало его, что окружающие относятся к предстоящему таинству всерьез, ему легче было бы поддерживать тон грубоватой мужской шутливости. Он стал подозрителен и все время следил за Таней, что она выдаст свои скрытые намерения. Но она вела себя как влюбленная женщина.
Монахи сделали ему для венчания кресло-каталку на велосипедных колесах. Он наотрез отказался воспользоваться им.
– Я не могу венчаться на велосипеде.
– Так будет удобнее и тебе, и священнику, – уговаривала его Таня.
– Кому нужен этот обман? Ты идешь замуж за недомерка. Кстати, еще не поздно отказаться.
– Не может быть, чтобы ты всегда был таким, – сказала Таня. – Да и сейчас ты не такой.
– Именно такой. Старый злой калека.