- Да похож, похож! – вдруг рассмеялся он, - Я-то знал всегда, что от меня тебя Наташка родила.
Колян опустил глаза.
- Могли бы и нам рассказать раньше, - проговорил он.
- Да, - со смехом согласился Юрий, - да только кто же знал, что вы именно друг в дружку втюхаетесь? Ладно, не вешай нос, все наладится!
Колян чуть ли не с брезгливостью выскочил из дома и пошел к Пашке.
Открыла ему дверь Люба. Она показалась ему высокой, строгой, но взгляд ее был нежный, теплый.
-Уходи, Коленька… тихо проговорила она. – Не нужно тебе меня видеть, как и мне тебя. Что же поделать, что было – то прошло, все по-другому теперь…
Коля слушал ее, и не узнавал ее голоса… Казалось, что хоть она стоит перед ним, и он видит, как шевелятся ее губы, но голос доносится откуда-то издалека…
- Терпения тебе, родной мой, хороший мой, любимый… - помолчав, проговорила Люба, - больше ничего тебе сказать не могу. Спасибо, что ты есть, что ты был… Я за тебя молиться буду.… Не увидимся мы больше, нельзя…Прощай… - и, в последний раз взглянув на него коротко, затворила за собой дверь.
Больше Коля никогда не видел Любу.
Часть вторая
«1»
Пять лет назад отец Александр привез Любу в Троицкий монастырь, чтобы она немного пожила там, привела в порядок мысли, подумала о душе и своем будущем. С тех пор она выходила за территорию монастыря только по послушанию. Сначала, конечно, ее тянуло в Прямухино, болели любовные раны, скучалось по семье, по пошлой жизни. Но, чем дольше она оставалась под сенью Святой Троицы, тем светлее становилось настоящее, тем меньше тянуло в мир. Три года она прожила здесь послушницей, прежде чем приняла рясофорный постриг, и вот теперь матушка настоятельница испытывая ее, предполагала возможность пострига мантийного, что значило уже вступление в ангельский чин. И если Люба и трепетала от такого предположения, то не от того, что размышляла еще о своем дальнейшем пути, или могла вернуться в мир, она по скромности своей не видела себя достойной такого чина.
Она полюбила монастырь, сестер, службу, но вспоминала и Колю. Когда матушка намекала только еще о постриге, Любка честно призналась, что, наверное, любит его.
- И вернуться хочешь? - мягко спросила настоятельница.
- Нет, все равно ведь не быть нам с ним, - твердо ответила Люба.
- А если бы было можно?
- Уже нет. Мне там нет места. Нет... - Люба помолчала и добавила, - Господь так устроил, значит, так нам обоим и нужно. И, если честно, уже кажется, что мне невозможно было бы по-другому жить... Не представляю себя снова в Прямухино. Хоть и повидать тянет.
За эти пять лет из всех близких она виделась только со старшим братом Пашей и его женой Юлей. Люба передавала через них поклоны матери и свои вопросы о благословении, но Надежда однозначно махнула рукой: "Пусть себе живет, где хочет, раз ей с нами так плохо". Хотя на самом деле плохо было Надежде. Она не понимала, как живут ее дети, почему совершают такие странные с ее точки зрения поступки, как уход дочери в монастырь и женитьба Павла на Юле. За жизнью старшего сына она следила особенно ревниво. Пыталась найти изъян даже не в невестке, а в отношении сына к жене. Казалось, что Павел не любит Юлю, просто себе внушил обязанность поднимать семью погибшего брата, но у них рождались совместные дети, в доме царили мир и порядок. Чего сама Надежда так и не познала - мирной семейной жизни. После ухода Любы в их семье правда воцарилась, наконец, тишина, потому что Надежда справедливо, но молча обвиняла в несчастье дочери мужа, а тот так же безмолвно признавал свою вину. Но тишина эта была не мирной, Аня назвала ее однажды затишьем перед бурей, и мать про себя согласилась с дочерью. Надежда жила теперь с мужем и семьей младшей дочери. Нюрка с Роськой пристроили еще целую избу к дому, и она почти не встречалась с ними. Аня уже работала в Прямухинской школе учителем в начальных классах, Роська перестал уезжать на заработки в город. В этом году он устроился в Прямухинскую котельную, да и от перепадающих халтур от дачников не отказывался. Надежде не нравилось то, что он не стал работать в городе, сказать ему об этом прямо не хотела, но не могла удержаться, чтобы не показывать недовольства своим видом. Но когда после пятилетнего безвестного отсутствия в деревне появилась бывшая Роськина невеста Вика, Надежда уже выговаривала Нюрке, чтобы та гнала мужа работать подальше от его бывшей. На что дочка только отмахивалась.
От Вики на самом деле не было вестей почти пять лет. Когда Наталья увидела дочь на пороге своего дома, то поняла, что значит - не верить своим глазам. Вика приехала с трехлетней дочкой Леночкой и депрессией после убийства в пьяной драке ее сожителя и отца ребенка. Леночку она передала на руки бабушке Наташе, сама же лечила нервы в компании Маринки и Аси. Последняя тоже лечилась Маринкиной самогонкой, прерываясь на отдых от лечения нечасто, как правило, после лекций мужа о здоровом образе жизни. Колян бился с ней не один год, пытался сохранить семью, уберечь Асю от алкоголизма и его прелестей, но в последнее время сам сдался, позволяя себе и кратковременные гулянки, и длительные запои, создававшие проблемы на работе, дома, и в собственной исстрадавшейся душе. Его запои кончались драками с Асей, после которых она какое-то время тоже держалась, но потом снова оказывалась в компании Маринки. Когда же их общество пополнилось Викой, застолья участились.
Вика страдала даже не потому, что потеряла отца своего ребенка, а скорее потому, что нужно было искать нового папу для Леночки, а сил на это уже не было. Да и кандидатур тоже.
- Все мужики теперь делятся на тех, для кого я уже старая и на женатых. Но с женатиками я больше не связываюсь - не надо оно мне, надоело. А те, кого баб не разобрали - или дурачки какие-то, ли страшные, или алкоголики. - Говорила она Маринке.
- Слушай, Вика, а ты вообще-то любила кого-нить? - спрашивала у нее Маринка.
- Ой, да я всех люблю! - смеялась Вика. - Но уже охота замуж. Борщ варить. А для этого уже не любить надо, а поймать и не выпускать.
- Ну да, поймаешь, а потом плеваться будешь, потому что не сладко с нелюбимым жить, - грустно возразила ей присутствовавшая как-то при подобном разговоре Ася.
- Это ты про братца моего? - Вика покачала головой, - Он с тобой тоже, видать не сахар ложками жрет.
- Да конечно, - согласилась Ася.
- Чего вы не разбежитесь тогда? - вздохнула Маринка.
- Да потому что... - привычно отмахнулась от нее Ася, - не к кому и некуда разбегаться.
Вика посмотрела на нее с жалостью. Ася подурнела, располнела, и не скажешь, что когда-то считалась первой красавицей в округе. Она сама понимала, что оказалась никудышной ни женой, ни матерью - Колька мучился с ней, Костик страдал до такой степени, что отставал в развитии. Года два назад Колян даже хотел лишить ее материнских прав. Ася возмутилась, мало того, что он и отец не родной, так еще и отнять сына хочет, но муж был непреклонен. Тогда тетка Анна, теща, уговорила Кольку решение свое поменять, и он смягчился, вспомнив последний разговор с Любкой.
- Терпения тебе, родной мой, хороший мой, любимый, больше ничего сказать тебе не могу... - сказала она ему тогда.
И он решил терпеть. Терпеть Асю, свою жизнь, любовь, разбитое счастье...
Спустя почти год после исчезновения Любы, Юля рассказала Коле, что его любимая теперь живет в монастыре, что Господь иногда ведет к себе большими скорбями, что она теперь счастлива и всех прощает.
- Мне иногда кажется, будто она умерла... - после долгого молчания признался Коля.
- Примерно так и есть, - тихо согласилась Юля, - для этой жизни она и правда умерла, но перерождается для другой.
- Для какой? Чтобы монашкой стать? - угрюмо спросил Колян.