- Знаешь, когда-то батюшка Любе сказал о Женихе... Когда она еще переживала из-за Ромки, была на исповеди, а отец Олег ей сказал, что она дождется другого Жениха... Вот, она Его дождалась, а Он, ее Жених дождался Любу... Ведь я думаю, что она, скорее всего и станет Христовой Невестой.
Коля только молча покачал головой.
- Она счастлива теперь, правда, - Юля взяла его за руку, - И ты живи, постарайся тоже найти свое счастье. Среди живых совсем гиблых людей не бывает. Пока человек живет, значит, он и измениться может.
- Это ты про Аську? - усмехнулся Коля.
- Не случайно же вы вместе... - улыбнулась Юля.
***
Постриг Любы назначили на двадцать седьмое января. Морозным утром к монастырю подъехали две машины, в одной из которых были Павел, Юля и Аня, в другой - отец Олег с матушкой Ольгой. Аня робко прошагала за Юлей в Троицкий храм, Павел наотрез отказался присутствовать на постриге сестры.
- Там одни попы, да бабы, - отмахивался он от жены, - к тому же и так - как хоронить ее... Не могу я. Жалко.
Постриг должен был свершиться во время литургии. Специально для того, чтобы облечь в мантию Любовь, в монастырь прибыл Епископ Арсений. Юля с Аней, взяв себе по свечке, притаились почти у самых дверей. Оттуда они наблюдали, как расстилают ковровую дорожку в храме, Юля шепнула Ане, что по ней поползет Люба.
- Что, прямо ползком? - не поверила Аня.
- Ну да, как бы в знак смирения.
- Ничего себе...
Игуменья матушка Серафима, увидев Юлю, подошла к ней. Юля взяла у матушки благословение так же, как брала его у отца Александра. Аня последовала ее примеру. Игуменья что-то проговорила Юле, но Аня не расслышала. Ожидая сестру, она рассматривала храм, монахинь, принюхивалась к цветам, стоящим в высоких вазах. Какая-то девушка, почти девочка, в черном платье и платке что-то монотонно читала, в голосе ее слышалась дрожь волнения. Аня и сама волновалась, все пытаясь разглядеть среди женщин в черном сестру, но Литургия шла уже полным ходом, а Любы нигде не было видно. Наконец, когда Ане уже надоело и ждать и волноваться, она увидела Любу. Сестра появилась откуда-то из-за колонны. На ней была белая сорочка до пят, длинные распущенные волосы струились по спине ровными волнами, как бывает обычно с волосами, часто и туго заплетаемыми в косу.
Все послушницы выстроились вдоль дорожки с зажженными свечами, а матушка игуменья Серафима, монахини Елена и Анастасия прикрывали Любу мантиями, пока та ползла к амвону.
- Что пришла еси, сестра, припадая ко святому жертвеннику и ко святей дружине сей? - торжественно спросил отец Арсений.
- Желая жития постнического, Владыка святый, - читая по бумажке, но повторяя сердцем, ответила Люба.
- Желаеши ли сподобитися ангельскому образу, и вчинену быти лику инокующих?
- Ей, Богу содействующу, Владыка святый.
- Отрицаеши ли ся мира и сущих в мире по заповеди Господней?
- Ей, Владыка святый.
- Сохраниши ли ся в девстве и целомудрии и благоговении даже до смерти?
- Ей, Богу содействующу, Владыка святый.
- Сохраниши ли даже до смерти послушание ко игумении и ко всем о Христе сестрам?
- Ей, Богу содействующу, Владыка святый.
- Пребудеши ли до смерти в нестяжаниии и вольней Христа ради во общем житии сущей нищете, ничтоже себе самому стяжавая, или храня, разве яже на общую потребу, и се от послушания, а не от своего произволения?
- Ей, Владыка святый, пребуду Богу споспешествующу.
-Претерпиши ли всякую тесноту и скорбь иноческаго жития Царствия ради Небеснаго? - задал последний вопрос Владыка.
- Ей, Богу споспешествующу, Владыка святый.
Теперь пришло время самого волнительного и торжественного момента.
- Се, Христос невидимо здесь предстоит; виждь, яко никтоже ти принуждает прийти к сему образу; виждь, яко ты от своего произволения хощении обручения великаго ангельскаго образа, - указал отец Арсений на Евангелие.
Затем Епископ взял ножницы, лежавшие на аналое рядом с Евангелием, и бросил их на пол со словами: "Возьми ножницы и подаждь ми я". Люба подала их Владыке и поцеловала его руку. Вновь владыка бросил ножницы: "Возьми ножницы и подаждь ми я". И вновь Люба смиренно подняла их. И в третий раз упали ножницы на пол.
- Се, от руки Христовы приемлеши я; виждь, кому сочетаваешися, к кому приступаеши и кого отрицаешися. - приняв ножницы в третий раз, проговорил отец Арсений, и, крестообразно постригая волосы Любы, провозгласил - Сестра наша Нина постригает власы главы своея во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.
- Нина! - шепнула Юля Ане, - теперь - Нина!
Сестры тихо запели "Господи, помилуй". Началось облачение. Сначала Владыка надел на Любу, ставшую теперь Ниной, длинную рубашку - хитон, поверх рубашки - четырехугольный плат - параман, деревянный крест, после - черный подрясник и пояс. Когда Владыка надевал мантию, Люба, не чувствующая еще себя Ниной, думала о том, что в это самый миг ей даются ангельские крылья. А отец Арсений уже надевал клобук - головной убор, состоящий из цилиндрической формы камилавки и «намётки» — чёрного покрывала из шёлка, прикреплённого к камилавке, спускающегося по плечам и спине до пояса. И вот уже на Любе-Нине монашеские сандалии, в руке - вязаные четки.
Епископ Арсений обратился к новопостриженной монахине со словом: «Сестра, сегодня Господь уготовал тебя принять ангельский образ. Сегодня впервые Господь испытал твою крепость, смирение, преданность воле Божией. Когда ты жила в миру, то несла крест житейский. Сегодня ты умерла для жизни светской, для жизни мирской и предала свою волю в руки Божии, отрешившись от своей воли полностью. Господь сказал: «Кто хочет по мне идти, да отвержется себе и возьмет крест свой, и по Мне грядет».
После окончания чина пострига все сестры и прихожане, бывшие в храме, подходили поздравить постриженную с принятием ангельского чина. По традиции спрашивали: «Что ти есть имя, сестра?» Монахиня отвечала: «Недостойная монахиня Нина».
Все разошлись, лишь монахиня Нина осталась в храме, чтобы молиться, читая Псалтирь и монашеское правило. Ей предстояло пробыть в храме три дня, покидая его только на время трапезы.
***
Вернувшись из монастыря, Аня долго не шла домой. Сначала обедала у Паши с Юлей, потом просто гуляла по Прямухино. Ей не верилось, что ее сестра Любка перестала существовать сегодня совсем. Как брат Андрей. Только он остался Андреем, есть его могилка, а от Любки, первой любви ее мужа, ее старшей сестры сегодня ничего не осталось. Как будто и не было ее вовсе.
Домой Аня пришла уже к вечеру, когда на улице темнело и мороз крепчал. Она тихо прошла в их с Ромкой половину, сняла сапоги и пуховик у порога, и остановилась посреди кухни.
- Ань, ты? - подал голос из комнаты муж.
- А кто еще может быть? - спросила она тихо.
Ромка вышел из комнаты и остановился в дверном поеме, облокотившись на косяк.
- Ну и как? Постригли Любку? - спросил он.
- Ты так спрашиваешь, как будто ее в парикмахерской стригли, - проворчала Аня. - А она теперь и не Любка вовсе.
- И кто же?
- Инокиня Нина.
- Тьфу ты, бред какой! - покачал головой Роська.
- Почему бред? - Аня подошла к нему почти вплотную и заглянула в глаза.
- Потому что, как в кино, никогда бы не подумал, что Любку так торкнет, что она в монастырь уйдет.
- Лучше бы меня так торкнуло, - вздохнула Аня и отвернулась от Ромки.
- Ты так не шути, - усмехнулся Роська, - хватит одной монашки уже.
Аня молча прошла к умывальнику, хотела помыть руки, но он оказался пустой.