От водки меня совсем развезло, разморило, и я едва ли осознавал, что все может закончиться очень плохо. Что дружба такая штука, что я легко мог потерять ее доверие, что я мог сделать ей больно.
Было столько вещей, о которых я тогда не думал.
Думал о другом: это Одетт сделала меня взрослым, как-то по-особому меня разбудила.
А Эдит кемарила на лежаке и вовсе обо мне не думала.
Ну чего плохого, многие друзья трахаются по пьяни, подумал я, почему нет?
Когда я поднялся с лежака, то уронил бутылку, водка потекла по мрамору прямо в бассейн.
– Борис, осторожнее, – сказала Эдит. Хотела добавить что-то еще, но не успела. Сейчас уже и не вспомнить, как я на ней оказался, но что не забуду, так это ее взгляд. Глаза у нее на секунду расширились, как тогда, наверное, когда ей про мамку сказали, а потом она снова смотрела на меня с обычным усталым равнодушием.
– Нет, Борис, мы не будем трахаться, – сказала она.
Слово «трахаться» было ей непривычным и даже каким-то чужим, она его сплюнула, как боксер на ринге – зуб.
Она была ужасно, нечеловечески, не по-женски холодной, но часть ее природы, здоровое тело молодой девушки, говорила совсем о другом, о жизни, о любви. Как песни сирен, знаете. Тут объяснить прям сложно.
Я с нее не слезал, уткнулся губами ей в висок (поцеловать ее мне в голову не приходило) и стал задирать на ней платье. Ничего я не успел ни рассмотреть, ни почувствовать. Эдит сказала:
– Хорошо, мы будем трахаться. Подожди секунду, мне нужно зайти в уборную.
Что? Чего? Отлить типа? Я так опешил, что Эдит вылезла из-под меня.
– Подожди, – повторила она. – Хорошо, Борис?
– А, да, ну да, конечно.
Она спокойно зашла в дом, скрылась, а до меня вдруг начало доходить все паскудство ситуации. Захотелось приложить самого себя бутылкой по башке – для большей ясности. Я думал, что ей сказать, как извиниться, как объяснить, и все такое прочее. Миллиард вопросов, один другого краше.
Я ничего не смог придумать, но мои ответы бы мне и не пригодились. Прошло, может, минут пять. Эдит вышла на балкон, в руке у нее был мобильный телефон.
– Борис!
– Что?
– Я вызвала копов. У тебя есть десять минут.
– Чего?
– Ты меня не слышал? Я вызвала полицию. У тебя есть десять минут, чтобы уйти.
Она говорила спокойно, безо всякой обиды.
Выглянула Одетт.
– Что случилось? Какие копы?
У нее был любопытный, совсем детский вид, от которого мне стало еще стыднее.
– Ничего, – сказала Эдит. – Иди в комнату. Пока, Борис. И забери бутылку, а то домработница вернется рано утром. Напиши мне, как доберешься до дома.
Глава 14. Детишкам радость
А вот какой-то отцовский брат (ну, брат не брат, так, седьмая вода на киселе) был добрейшей души человек, мухи не обидит. Забрали его в Афган, и что там было, он никогда не рассказывал. Ну оно и ясно, что с ним там было.
Домой вернулся – поменявшийся весь в лице, ни слова от него не дождешься. Сидит цельный день дома, шторы задернул, темнота. Спросишь его – говорит:
– Свет видеть не могу, уберите свет.
Так было долго-долго, мать слезы лила, вроде сын живой приехал, а счастья нет у него.
В общем, так она его и схоронила живым, плакала целыми днями, так потормошит и этак, он ни в какую. В санаторий отправили его, к морю, здоровье, значит, подправить, а он там из номера ни разу не вышел.
Всем миром ему деньги собирали на мотоцикл, как мечтал, и то не улыбнулся, посмотрел на него, да домой, от света подальше.
– Ну, – мамка его говорила. – Хоть не вешается. И то за счастье.
Но этого-то все и ждали. Ждали, что придут, а он там головой в духовке или в петле.
А он в театральное училище пошел. На клоуна. Вот это жесть, конечно, вы приколитесь. И клоуном стал хорошим, сначала в дешманском каком-то цирке работал, а теперь, вроде как, в московском, том, который на Цветном бульваре.
Никто его, конечно, не понимал, он был грустный мужик, уголки рта опущены всегда, взгляд в пустоту, но на сцене расцветал, распускался, проживал, что не дожил, и его любили дети. Они к нему тянулись.
И еще, бывало, в жизни он от салютов под кровать забивался, но на сцене его ничто не могло испугать.
Мой отец, когда к нему приезжал, его и спросил:
– Антош, ты чего, с дубу, что ль, рухнул? Ты ж летчиком быть хотел.
– Не хочу я, – ответил Антоша, – быть летчиком никаким. Это пусть другие делают.
Выпили они с отцом, и Антоша вдруг тему продолжил, как бы ни с того ни с сего. Сидели они в темноте (в его комнате всегда было черным-черно), и отец видел, как поблескивают Антошины глаза.