– Ты знаешь, Виталь, на сцене все другое, чем в жизни. Я на сцене ничего не боюсь, ни в чем не винюсь, ни от чего не страдаю. На сцене я какой-то другой человек. Каким мог бы быть.
– Ну ладно, но клоун-то ты с какого хуя? Почему не актер?
Тут Антоша почесал гладко выбритую щеку и сказал:
– Если я каких людей еще люблю, в каких еще верю, каких хочу сделать счастливыми – это детишки. Маленькие люди, они хорошие.
И отец как-то проникся этой жизнеутверждающей моралью, они выпили за все хорошее в мире, за маленьких детей, и тут Антоша добавил:
– А как вырастут – такое увидят. Пиздец. Вырастут – узнают, за сколько человек от пули в живот умирает, и что с ним случается от гранаты. Вырастут – все узнают, а пока им радость нужна. Хочу детишкам радости. Чтобы им было за что держаться, чтобы вспоминали счастье и оставались людьми.
Хотел делать побольше светлых деньков, побольше сияющих глаз.
Такой это человек, столько в нем любви нерастраченной. Об Антоше отец всегда говорил с уважением, он не о многих так.
Вот какая история, ну и хуй с ней. К чему я ее вспомнил – кто там разберет теперь. Может, мне и самому хотелось дарить людям счастье, радость, а получалась какая-то херня все время.
Так мне стало стыдно из-за Эдит, прям плохо: от того, что я чуть не сделал, от того, как ей было, от того, в конце концов, что она мне отказала как мужчине.
Короче, я все переживал, хотя она не злилась. Ничего плохого-то и случиться не успело, но было мне так муторно и обидно, такая меня съедала печаль по сделанному.
Сидели мы с отцом на кухне, значит, в синих сумерках, в наступающем вечере. На столе бутылка водки стояла, начатая, и две консервных банки из-под ветчины Spam с аппетитными картинками и таким себе содержанием.
Мы с отцом пели, тянули заливисто:
– Ой, то не ветер в-е-е-етку клони-и-и-ит, не дубравушка-а шуми-и-и-ит, то мо-о-ое, мо-о-е сердечко сто-о-онет, как осенний ли-и-и-ист дрожи-и-ит.
На сигарете у отца дрожал длинный столбик пепла, дрожал и не падал. Когда мы добрались до «с кем теперь идти к венцу, знать, судил мне рок с могилой обвенчаться молодцу», у отца взгляд стал влажный и красноватый. О мамке, стало быть, вспомнил.
А я – я теперь все понимал про кручину, про подколодную змею. Про все ужасы любви я понимал. Одетт не шла у меня из головы, меня тянуло к земле каждое воспоминание о ней, хотелось ползать, как червю, и выть, как волку. Вот чего, значит, было со мной, такая печаль напала, невмоготу стало без нее, и с ней – невозможно.
Ну, то есть «с ней» я еще не пробовал, к Эдит я зайти не решался, хотя она вроде бы не злилась.
Злился тут один я – сам на себя, и сам с собой спорил. Тут мне и понадобился отец. Как мы петь закончили, столбик пепла на стол и упал, отец по нему рюмкой проехался. Ну, я и спросил, прежде чем папашка еще выпил.
– Слушай, а можно совет твой?
– Можно, отчего ж нельзя-то?
Рассказал ему все как есть, как было то бишь. Он помолчал, а потом как засмеялся, громко, хрипло.
– Дурак ты, Боря, совсем.
– Чего дурак сразу?
Я привык себя мудаком считать, мерзавцем каким-нибудь по этому поводу, а тут вскрылось, что дурак – и все. Резковато ты меня, папаша.
Отец закурил новую сигарету, сощурил от дыма один глаз.
– Поцеловать ее надо было, Боря.
– И чего б тогда?
– Того б тогда. Тебе когда присунуть женщине хочется, ты не забывай, что им романтика нужна. Любовь там, поцелуи, вот это все. Так ты в нее влюбился, что ли? В немочку?
– Она не немочка, а австриячка. И не в нее, а в сестру ее. Вот она – немочка.
– Запутано у тебя все.
– Это да. Короче, что мне делать?
– С австриячкой или с немочкой? Австриячке конфет купи, а немочке цветов.
– Как-то у тебя просто все?
Отец закашлялся, сплюнул в пепельницу желтый сгусток мокроты, который почти тут же почернел.
– Нет, ну а как у вас ухаживают за женщинами?
– Не знаю. Диски им дают послушать.
– Есть у тебя хорошие диски-то?
– Нет, если честно.
– Ну так возьми денег да пойди купи дисков ей.
– Сие мудро, ты прям царь Соломон, па.
– Деньги под диваном в файле лежат.
– Ну да, я знаю.
– Это ты откуда знаешь-то?
Отец засмеялся, потом глянул на меня.
– Чего, не надумал?
– Вниз?
Он кивнул. Глядел на меня светлыми, больными глазами. Вид у него был по-особенному изможденный. Это ж как, подумал я, мне месяц пришлось проваляться после одной-единственной ямы, а он их закрывает, а потом на работу ходит, как будто ничего и не случилось.
Ко всему человек привыкает, когда оно безысходно и тупо раз за разом с ним происходит.