Я и не знал, что ей сказать. Она меня обидела, в самое сердце куда-то мне ткнула. Но я ж хотел быть как люди, хотел по-людски жить, и я думал, что это просто, а она мне в этом вот так отказывала.
Где-то там, в отдаленной части души моей, я думал, что могу просто быть тем, кем хочу. Как Эдит и как Мэрвин. Но на самом-то деле все это были паллиативы, полумеры то бишь, все это были глупости, проблема никак не решалась, из этого уравнения не было выхода в какой-нибудь приемлемый ответ.
Думал – свобода, безграничные мои возможности, а оказалось – родился, и уже приговор тебе.
Марисоль молчала, ждала, чего я такого скажу. И я сказал:
– Я провел аналогию и все понял: ты не считаешь евреев людьми. Так ты и сказала: можно сколько угодно притворяться человеком.
И прежде, чем она что-либо сказала, я ушел. Даже выражение ее лица рассмотреть не успел. И к лучшему оно – своей победы я бы не увидел точно.
Прошел я, значит, мимо спящего отца, все ждал, окликнет меня Марисоль или нет.
Не окликнула. В комнате я повалился на кровать совсем без сил и мгновенно уснул. Снились мне какие-то ужасные, печальные вещи, но, проснувшись, я не вспомнил какие.
Когда я вышел на кухню снова, отец сидел там один. Кофе пил.
– Не знал, что у тебя баба есть.
– А. Ну да.
Он не то чтобы смутился, но говорил как-то неохотно. Несколько минут мы сверлили друг друга взглядами.
– Женишься на ней?
Тут отец засмеялся.
– На Марисольке? Серьезно?
– Нет, ну а что?
Хохотал он до упаду, аж по столу рукой хуярил, чашка подпрыгивала, звякала с тоскою.
– Да она жидовочка, Борь. На ней нельзя жениться, дети евреями будут.
Глава 15. Страшный человек
А еще один мамкин дядька в эпоху тотального дефицита верил в скорое наступление коммунизма. Такая у него была присказка:
– Потерпи, скоро коммунизм наступит.
Коммунизма ничего не обещало, но дядька верил. Никого не слушал и все о своем твердил. Дома одни макароны, значит, и в магазинах – тоже, а все гнет свое.
– Потерпи, скоро коммунизм наступит.
Папка-то мой партбилет так и не порвал. Ждет у него партбилет своего часа. Но и то мамкин дядька истовее него был. Отец мой ни во что и никогда не верил, а тот верил честно, всем своим пламенным сердцем, как не в себя.
Ничему-то его жизнь не учила.
Нет, ну понятно в войну-то в Гражданскую, даже в тридцатые отчасти понятно, каких только извращений у людей не бывает, но дядька-то верил во времена, когда уже никто коммунизмом не заморачивался, когда всем хотелось вкусно кушать.
А он-то первый на любой коммунистической стройке, хулиган при нем котенка не обидит, продавщица девчонку не обвешает. Был он вторым секретарем райкома и старался блюсти во всем порядок и честность.
В этом встречал противодействие со стороны разнообразных антиобщественных элементов, причем как вне партии, так и внутри нее.
Ну, короче, прям белый рыцарь с газетой «Правда» в одной руке и горящим сердцем в другой. Хотел поехать добровольцем ликвидировать аварию в Чернобыле, собирал деньги на помощь голодающему братскому народу Афганистана, сажал деревья у школы.
Ну да, значит, хотел поехать добровольцем бороться с ядерным огнем, это он потом на суде говорил.
Все решили: хочет, чтобы срок скостили, а он-то искренний был, его спросили, и он ответил.
Да, значит, шел он вечером мимо стройки (предполагаемой гостиницы «Дунай», которой так и не случилось за неимением стройматериалов и мотивации строителей). Тут к нему двое подкатывают с идеологическим, так сказать, спором.
Не, ну вообще-то они вроде как его грабануть хотели, но дядька все воспринял, как спор сугубо идеологический.
Сказали ему:
– Вешать коммуняк будем, жидяр вроде тебя.
А он, во-первых, не еврей, во-вторых, никак в толк не возьмет, что коммунизм-то кончается. Искренне этот далекий от реальности человек удивился и спросил только:
– Как вы можете так говорить?
Мужики, пахнущие одеколоном «Шипр» далеко не в стремлении к лоску и прекрасному, популярно ему объяснили, как они могут говорить, что и где. Помянули и Сталина. Зря помянули.
Ну, у дядьки перед глазами пелена красная, кумачовая. А стройка же, чего-то валяется там. Ну он взял да арматуриной одному из антисоветских элементов башку проломил.
Очень удивился, что его судили, но и обрадовался, ведь советский суд – самый справедливый в мире.
Ой, смеху-то было у всех родственников.
Идея такая штука, вроде она и буковки на бумаге, слова, несущиеся по радиоволнам, а вроде и реальнее живых людей оказывается. Кто эти идеи разберет? Я не разбирал, не разбирался. Смотришь на человека, какой он хороший, пионер – всем ребятам пример, комсомолец-богомолец, а в душу заглянешь – нет там Бога, коммунизма и электрификации. Одна ночь темна.