Мы спустились вниз, не говоря ни слова, и вышли на улицу, прямо под дождь. Мгновенно промокли до нитки, но нам было настолько все равно.
Мэрвин сказал:
– Ты как думаешь, правильно будет притащить его сюда?
– Не знаю. А ты как думаешь?
– И я не знаю.
Так мы и не сказали друг другу ни слова, под ливнем и в автобусе, и даже когда вышли в совсем не итальянской Венеции.
– Ну, ты как? – спросил я, наконец.
– Хрен знает, если честно. – Мэрвин потер виски. – Вот ты бы отказался убить Гитлера?
– Не знаю. Вообще сколько людей можно было бы спасти – немерено просто.
– То есть мы типа герои?
Я пожал плечами. Шли мы как в воду опущенные, в прямом смысле тоже – дождь становился только сильнее, он застил мне глаза, и я то и дело утирался рукой просто, чтобы что-нибудь сделать.
В Венеции я еще не был. Когда мне хотелось искупаться, я предпочитал Санта-Монику со всеми ее сентиментальными воспоминаниями или Пасифик Палисейдс, где на кристально чистых пляжах, кроме нас с Эдит, веселились всякие глянцевые богатеи. Что мне та Венеция?
А оказался хороший городок, надо отметить. За пеленой дождя до странного яркими стали тенты опустевших летних террасок кафе и тенты магазинчиков. Пальмы качались от ветра, трясли шевелюрами. Продавцы хот-догов ретировались от своих тележек под широкие навесы сувенирных лавок.
Ой, а как вообще-то мало людей было. Таким курортный городок обычно не увидишь.
– Будет странно, если мы заявимся к нему в такой ливень, – сказал Мэрвин.
– А вот мы какие.
Я знал, и он знал – сейчас не придем, значит вообще не решимся.
– Ого, смотри, какие дешевые солнечные очки!
– Да не отвлекайся ты, придурок! – Я комкал в руке взмокшую бумажку с адресом. Чернила расплылись до полной неразличимости, однако каждая буква, каждая цифра так в меня въелась, вгрызлась, всосалась, что можно было не париться – я не забуду.
И сейчас этот адрес помню, Роуз Авеню, 16. Никогда больше там не бывал и никогда не буду, а помню.
Мы прошли мимо симпатичного граффити с Венерой Боттичелли в джинсах и топе, Мэрвин сказал:
– Ого, прикольно вообще-то.
А я был глухой ко всей красоте, ко всему прекрасному, меня тошнило, как с перепоя. А все вокруг было таким радостным, миленьким, и еще добавляла очарования куча псевдоитальянских домиков с аркадами, на первых этажах которых тату-салоны соседствовали с крошечными супермаркетами. Не верилось, что здесь живет человек, которого мы прикончим, пусть тысячу раз косвенно. Ой, не было веры, а было сумасшедшее, физическое отчаяние и желание, чтоб все закончилось, да поскорее.
Жил Кевин на втором этаже одного из таких непримечательных домиков. Первый этаж делили магазин сувениров и пиццерия «Лучшая в Венеции», около двери которой мужик в фартуке курил вонючие сигареты.
Мы долго искали вход в жилую часть дома, наконец он нашелся позади здания, рядом с мусорным баком, облепленным левацкими наклейками «Протестуй!» и «Сопротивляйся!».
– Ну, чего? Покурим?
Покурили, забившись под навес над дверью, посторонились, когда вышел здоровый татуированный мужик.
– Надеюсь, это не он, – сказал я, и мы с Мэрвином чуть не покатились со смеху.
А вот когда уже стояли перед простенькой, железной, ничем не примечательной дверью квартиры, то совсем не смешно стало.
Открыл нам молодой паренек, патлач такой курносый, с калифорнийским загаром и в футболке, на которой был изображен листик конопли.
– Мистер Чейз? – спросил я.
Он кивнул, неуверенно улыбнулся.
– Да? Что такое?
Не то чтобы он был под кайфом, скорее уже отходил, оттого казался очаровательным и беззащитным. Не был он похож на Гитлера, вот и все. Вообще не был похож на чувака, который чего-то там добьется.
– Кевин? – уточнил я. Он кивнул. Кевин Чейз, значит.
– Чем могу помочь-то, пацаны?
Мы с Мэрвином так и глядели на него, он начал чесать затылок, совсем без раздражения, скорее как-то растерянно.
Наконец я сказал:
– Извините за беспокойство.
А Мэрвин с улыбкой добавил:
– Сегодня ваш самый счастливый день! Вы кто по гороскопу?
– Рыбы.
– Ну и отлично.
И мы, не сговариваясь, дали деру. Дверь захлопнулась не сразу. А мы выбежали из подъезда и все бежали, бежали, бежали, до самого океана, по которому хлестал дождь.
Я, не успев еще толком отдышаться, вдруг сказал:
– Наверное, мир, который нужно спасать таким способом, и должен погибнуть, ну а чего теперь.
– Наверное, – сказал Мэрвин, низко наклонившись, уперев руки в колени.
И мы с ним плюнули на все да поехали обратно, и по дороге все безудержно смеялись, уже и не вспомнить, над чем. Такое у нас было облегчение, такое счастье.