Марина вскинула бровь, но в конце концов благодушно приняла купюру. Напор обаяния у мужика был знатный, конечно. Марина аж улыбнулась ему в ответ.
– Пойдем погуляем?
– Нет, ты мне сразу скажи, у нас с тобой проблемы какие-то?
Он улыбнулся мне со всей сердечностью, на которую способен американец.
– Никаких. Это скорее предложение. Выгодное.
Лисий, озоновый запах был такой густой, что я чувствовал себя еще пьянее. Лисы дурманят, такая у них работа.
– Меня зовут Бадди.
Я так никогда и не узнал, это было такое имя или кличка, вроде «Дружок».
– Приятно познакомиться. Ты меня откуда-то уже знаешь. Откуда?
– Я наблюдал за тобой некоторое время.
– Звучит стремно.
Он засмеялся, легко, радостно, со сладостью и со спокойствием.
– Я понимаю.
И, почти против воли, я с ним пошел. Это было ужасно неправильно. Но я не пожалел.
Когда мы отошли от клуба, оказались около подземной парковки, Бадди сказал:
– Если бы я был твоим врагом, то тут бы я тебя и застрелил.
Он выставил указательный и большой пальцы, изображая пистолет.
– Паф!
– Не смешно ни хрена. На моем месте ты б не смеялся.
Но я смеялся.
– Возможно. Борис, мне от тебя кое-что нужно. И я готов щедро за это заплатить.
– Ну-ка?
Тут я напрягся еще больше.
– Твои крысиные навыки.
Я, конечно, развернулся и пошел.
– Даже не думай. Я не закрываю каверны.
– О, нет, на каверны мне плевать, – ответил Бадди так напевно, спокойно, будто мы продолжали разговор лицом к лицу. – Мне нужно совсем другое. Для начала твой нюх.
Тут, надо сказать, я совсем заинтриговался. Свет вокруг был такой холодный, яркий, казалось, под ним совершенно невозможно врать. Бадди закурил еще одну сигарету с вишневой отдушкой, сел на бетонный блок, ребячливо поболтал ногами. Я смотрел вниз, туда, где были огромные, черные тени машин. Я был пьяный и залипал – не лучшее состояние, чтобы принять самое важное в жизни решение.
– Каждый, по крайней мере я так считаю, должен сам выбирать, как жить. И никто никому не обязан.
Вот он мне сразу и понравился. Бадди мягко, ласково улыбнулся.
– И я выбрал.
– Чего, в правительственных кабинетах сидеть не хочется?
– Не хочется, хотя по сравнению со многими другими детьми духа у меня завидная участь.
Бадди помолчал, затушил сигарету. Было в его движениях что-то удивительно легковесное, безмятежное, как будто он просветленный буддист, за жизнь до выхода из Сансары, не меньше.
– Лисы – превосходные манипуляторы, – сказал он, и я почувствовал эти теплые волны вокруг, он заставлял меня сосредоточиться на его словах, демонстрировал. – Но наши способности слегка преувеличены, иначе в мире не было бы принято ни одного неверного политического решения.
И вправду, я чувствовал себя в здравом уме и светлой памяти, мне не хотелось немедленно согласиться на все его предложения.
– Если я скажу тебе сейчас, иди-ка в крестовый поход на Ближний Восток, за Иерусалим, за Гроб Господень и за Прекрасную Даму, ты только покрутишь пальцем у виска.
И я покрутил.
– Но в то же время ты сосредоточен на мне, более восприимчив, тебя меньше отвлекают твои повседневные заботы. Ты мне внимаешь.
И вправду. Я обнаружил, что не думаю ни о чем, кроме его слов, что разбираю их по косточкам.
– И если мне удастся привести верные аргументы, ты согласишься на мое предложение. Я уверен.
Не то чтобы он меня гипнотизировал. Скорее наоборот, сознание мое было совершенно, приятно ясным. Если бы Бадди не предупредил меня, что оказывает сейчас какое-то там лисье влияние, я бы подумал, что протрезвел и настроение у меня улучшилось, только и всего.
– Я хочу быть с тобой честным, Борис. Настолько, насколько это возможно.
– Тогда откуда ты знаешь мое имя?
Бадди пожал плечами.
– Я за тобой следил. Не сам, конечно. У меня дел достаточно. Собирал информацию. Кто такой, как живешь, как часто бываешь в городе. Но, самое главное, занимаешься ли нашими звериными делами. Мне не нужен кто-то, готовый жизнь свою положить ради сомнительных идеалов. Меня интересуют животные, живущие сегодняшним днем.
Бадди был со мной искренним, ну или это я так думал.
– Я еще никогда не работал с крысами. Но мне бы очень хотелось. Чрезвычайно выносливые, с лучшим обонянием, огромным количеством незаметных братьев и сестер. Представляешь себе, какую пользу ты можешь принести?
Старательно он так обходил свою цель, круги вокруг меня наворачивал. Вроде как я уже понимал, к чему Бадди клонит, – по часам его, манере разговора, особой изворотливости, но сказать об этом вслух не мог.
Бадди пригладил волосы, поглядел на небо, а я ничего, кроме него, не видел, ни о чем не думал. И не вспомнить уже, что вокруг было, ездили ли мимо нас машины, ходили ли люди, летали ли высоко над нами самолеты. Обычно я все мелочи подмечаю, а тут как выключили меня. Я был отдельно от всего на свете, Бадди стал и портретом, и пейзажем, и натюрмортом, и только на него я смотрел.