Была в нем какая-то подкупающая доступность. Не доверчивость ни разу, не открытость, а именно доступность. С ним можно было поговорить на любую тему, к нему можно было приехать в гости, хоть в два часа ночи.
– Ладно, поехали, – сказал я.
Думал, конечно, может он меня на цепь посадит и будет мне пробы кокса приносить, но думал несерьезно, параноидная шуточка такая была. Ему хотелось доверять.
А если не ему, то кому вообще?
У него была тачка с водителем, прям натуральным суровым мужичком: морда кирпичом, выправка, бритый затылок и наверняка пистолет в кармане. С ним Бадди тоже общался по-свойски.
Если только он называл себя не прозвищем, то мать Бадди обладала просто феноменальной интуицией. Он и вправду был всеобщий дружок.
Я написал смс-ку Марине, получил краткий, но емкий ответ, вернее даже вопрос: ты что, с ума сошел? Ты больной?
Мы ехали по ночному Лос-Анджелесу, который был весь в огнях, и я впервые, может, за всю свою жизнь думал о том, как сложится все в самом конце.
Хотел ли я связываться с криминалом? Ой, сейчас навру, что не хотел, что был не виноват, что Бадди на меня воздействовал, да и вообще дело молодое было.
Только вот я хотел. Все это казалось мне веселой игрой. Мальчишки вообще-то любят пистолеты.
Бадди весело болтал о чем-то с водителем, меня отпустило, я чувствовал себя, как после таблетки «Тайленола», когда спадает температура. Я приник к окну да все любовался городом, он казался мне незнакомым и совершенно чужим.
Ай, даже и не скажешь сейчас, печальный это был день или счастливый. Я одно только знаю точно, что за солнцем всегда следует дождь и наоборот, и все в мире неоднозначно и переменчиво. Анитья. Запомнил.
Чему-то важному меня Бадди научил, не только бандитской премудрости.
От его водителя пасло человеком, и почти всю дорогу я молчал, мне вдруг стало ужас как неловко.
А дома у Бадди пасло благовониями, и в холодильнике стояли почти одни только бутылки с дорогим винишком. И все стены – в лотосах, а дверь на кухню – вовсе не дверь, а нити бусинок, как в фильмах про Индию.
Был бы он побогаче, завел бы себе бенгальского тигра, сто пудов.
Всю ночь мы с ним пили масалу и винище, о чем-то болтали, я ему, для себя, между прочим, незаметно, всю свою жизнь рассказал, в самых сочных подробностях. Это дело я люблю, а?
Вот, и Бадди вел себя так славно, все вопросы задавал да кивал, сочувственно так, будто психотерапевт или священник. Я то смеялся, то чуть слезы не лил, а он все с этой не подверженной изменениям полуулыбкой на меня глядит.
А к утру я понял, что ничего о нем не знаю. Что он мне ничего не рассказал, хотя, клянусь, я спрашивал. Задашь ему вопрос, он от него уклонится, ловко, как от фехтовального выпада, и что-то свое, нейтральное скажет, спокойно-философское.
И, кстати, надо сказать, при всем его увлечении буддизмом, общей вежливости и какой-то внутренней интеллигентности – у него была совершенно бандитская рожа. Узкое, породистое лицо жулика.
– Вот, – сказал я ему, когда небо за окном уже просветлело, – мы с тобой всю ночь проговорили, а я не знаю, кто ты и откуда. Я же тебя спрашивал. Из какого ты штата?
– Спрашивал, – ответил Бадди. – Мне приятно, что ты заинтересовался. Хочешь гулаб джамун? Это такие штучки из сухого молока, обжаренные в масле и вымоченные в сиропе с розовой водой.
– Ты хоть в Индии-то был?
– Я купил их в индийском магазинчике. Целую банку. А ты, значит, во всех штатах уже побывал?
– Кроме Айовы.
– И правильно. Нечего там делать.
– То есть, ты из Айовы?
– Господи, слава богу нет! Слушай, Борис, а каково это быть русским в Техасе?
– Довольно сложно. Там мы с Мэрвином обычно говорили, будто мы из Чехии. Никто не знает, что такое Чехия. Один мужик думал, будто это город в Польше.
– Прикольно.
– А мой отец до сих пор называет Чехию Чехословакией, приколись?
Бадди засмеялся, хотя мне думалось, что основная ирония ситуации от него ускользала.
– Нет, знаешь, ты должен попробовать эту индийскую сливочную помадку. Она называется «бурфи».
– Вкуснотища, конечно. А может, ты индус?
– А я похож на индуса?
– Вообще-то нет, но мало ли.
Конечно, похож он был скорее на американца, который алчет мудрости Востока, перечитав Керуака. Но точно я ничегошеньки о нем не знал.
С точки зрения того же самого буддизма он был, можно сказать, идеалом, в нем была какая-то странная постоянность наряду с бескачественностью. Он был, ну вот как у Музиля, «человек без свойств».
Ему везло далеко не всегда, но какую хорошую мину он умел состроить.
Рассвет лег на белые лотосы дорогих обоев неописуемой красотой, они порозовели, налились жизнью. Мы с Бадди пили молоко со специями, потому что чай к утру закончился. На столе стояли пустые бутылки из-под винища, в которые мы напихали сигаретных бычков.