Эдит мне не открывала. Я все звонил и звонил в дверь, потом звонил ей на мобильный, и, когда уже плюнул на все, дверь распахнулась, меня обдало теплым, оранжевым светом, чем-то домашним.
И знакомым, сладким, прекрасным запахом Одетт. Я обернулся.
– Ты так надрывался, – сказала она. – Я тебя прям пожалела.
Волосы ее были собраны в обычную прическу (лет в семнадцать Одетт полюбила носить две гульки на голове, как рожки или мышиные ушки, и с тех пор своей привычке не изменяла), но некоторые пряди выбивались, и было видно, что они мокрые. Как они блестели во все наступающей тьме, с которой боролся прямоугольник оранжевого света. На Одетт была длинная майка с надписью Pride на радужном фоне, лифчика под ней не было. С трудом я заметил под майкой джинсовые шорты, коротенькие-коротенькие, светлые.
– Где Эдит? – хрипло спросил я.
– У нее киноночь. Смотрит там Висконти со всякими другими снобами.
– А ты как, душа моя?
– Что это ты шекспировским слогом заговорил?
Секунду я решал, правда, значит, или вызов. Выбрал правду.
– У меня вроде как отец помирать собрался, и я всю ночь долбал кокаин.
– Какой ты непосредственный.
Одетт поглядела на меня, раздумывая, потом отошла от двери, тень ее, легшая у моих ног, исчезла. А я и тени был рад, конечно.
– Проходи. Хочешь кофе? Или тебе нельзя? Наверное, тебе нельзя. Ты ведь все еще под кокаином?
– Да уже не особо. Он быстро выветривается. Можно всю ночь гасить.
– Спасибо за интересную информацию.
Вела она себя и холоднее, и приветливее обычного. Не то жалость ее вправду взяла, себя вспомнила, когда у нее отец умер, не то любопытно стало.
Дома никого не было. Мать Одетт, Мария, и отец Эдит, Морис, вечно были в разъездах. Дочки сорнячками росли.
– А ты что не в универе своем?
– На выходные приехала. У нас сессия с Колином по «Миру Тьмы».
Ее птичий, задротский язык я уже понимал. Она мне, если уж мы сталкивались, обычно присаживалась на уши по поводу своего «Мира Тьмы».
– Помнишь я тебе рассказывала? «Мир Тьмы» как наш, только мрачнее. Я в той истории играю за Малкавианку. Малкавианы – это такой клан сумасшедших вампиров. У моего персонажа эпилепсия, и вот я думаю, это все же скорее неврология или психиатрия? Можно ли взять Малкавиану неврологическое заболевание? Вот за Тореадора было легче, играла я одного паренька…
– А чего тебе в «Мир Тьмы»-то играть, ты в нем живешь. Вот тебе мир, вот тебе тьма.
Она засмеялась.
– Чтобы отвлечься.
Раньше-то она в DnD гоняла, вот уж легче было понять. Сказала, что все русские хаотики – нейтралы. Даже обосновала как-то.
– А как учеба идет у тебя?
– Сказочно! – сказала Одетт. – Только много лишних предметов. Упоролись бы мы уже в конструктивное программирование. Пока просто программить учат. Я уже много умею. Самое интересное сейчас – обзор современных робототехнических устройств. Но еще есть химия, к примеру, химия бесит. Но у гуманитариев все еще хуже. Колин вот по приколу выбрал себе предметы: основы христианского богословия и эволюционную теорию. Он теперь биолог-теолог.
Она звонко засмеялась, уверенная в том, что я знаю, кто такой Колин.
В ней было, знаете, очарование болтливой малышки, в этих ее длинных монологах всегда оставалась какая-то подкупающая, бесполая нагловатость.
Как мы в дом зашли, сразу я напрягся. Слушал ее, правда, внимательно, но что-то было не так.
– Колин Бейтс, ну, помнишь его?
– Да наверняка, – я зубасто ей улыбнулся, а сам пытался понять, что ж такое-то.
– А что там с отцом-то твоим?
– Болеет.
– О. – И тут она сказала самую отмороженную фразу, которую в этой ситуации можно было представить: – Ну ничего, вот он умрет, и тебе станет легче.
– Чего?
Одетт обернулась ко мне, и по глазам ее я увидел, что она меня жалеет. Что ей правда за меня грустно, просто она по-другому помочь не может, других слов не знает.
– Тебе кофе с сахаром?
– Да. Две ложки.
– А, точно! У тебя так будет диабет. Это чудовищно вредно.
Тут я понял, в чем дело, меня мгновенно этим знанием проняло. Она хорошо отмылась, уже несколько раз после того, как все случилось, но от нее все равно пахло чужим мужчиной.
– А мальчик у тебя есть? – спросил я.
Не мальчик, но муж, блядь.
Одетт почесала нос, потом отвела взгляд.
– А тебе какое дело, Борис?
Она приподнялась на цыпочках, чтобы достать блестящую банку с молотым кофе. А я так и стоял, обалдевший от этой новости. Кто-то ее трахал, мою Одетт. Пока я тут преданно ждал, когда у нее начнется охота до мужика, кто-то ее, значит, оприходовал.