– Вижу, – сказал я, и Одетт шумно, раздраженно выдохнула.
Она вывернулась, вернулась с платком, повязала его на шею и вновь замерла перед зеркалом.
– Незаметно? Как думаешь?
– Ну, вообще-то это такая очевидная уловочка, не думаю, что кто-то у вас там такой наивный. Хотя это ж задроты. Сойдет им.
Я стянул с нее платок, повязал ей его на русский манер, притянул Одетт к себе поближе.
– Я тебя увезу в Россию. Будем с тобой жить хорошо. Дети будут. И роботы. Будешь сидеть дома и делать роботов.
Одетт засмеялась.
– А запчасти мне приносить будешь? Иди лучше медведя завали.
Почти без паузы она добавила:
– Ну все, пора. Извини, завтраком не накормлю.
– Вот, а я думал ты сразу станешь суп варить.
Она обернулась ко мне, сощурилась.
– Такой ты ужасный.
– Вот это-то тебе и нравится.
И тут она чуть заметно, но все-таки покраснела. Я ущипнул ее за щеку.
– Пошли. Раз уж ты спешишь к пятисотлетнему вампиру.
В такси мы целовались снова и снова, так что водитель кидал на нас все эти приятные, завистливые взгляды вроде «молодежь пошла» или «эх вы, постеснялись бы!». Но мы не стеснялись. Я гладил ее обтянутые серыми джинсами коленки и шептал ей:
– Такая ты хорошая, такая славная, такая красивая.
– А стихи мне будешь читать?
– Я знаю только у Маяковского про мертвую Марусю. Там, знаешь, в гробу Маруся спит.
– А почему она там спит?
– Отравилась из-за несчастной любви.
Вот остановил мужик тачку у какого-то антикафе, и Одетт вывернулась из моих рук, помахала мне по-детски.
А потом я никак не мог дозвониться до нее, ни вечером, ни на следующий день. Приехал, а она уже умотала в Массачусетс. Мне открыла Эдит.
– Где Одетт?
– Привет, Борис.
– Нет, ну где Одетт?
– Одетт уехала. Кстати, она сказала мне, чтобы я ни в коем случае не говорила тебе номер ее кампуса. Интересно почему?
– Вот сука.
– Следи за языком, это моя сестра.
Эдит увела меня на кухню, и я всю ночь пил водку и говорил обо всем, как и хотел, с надрывом, с ужасом, по-настоящему. Вот, мой отец умирает, а ее сука-сестра кинула меня, а я-то подумал, я-то понадеялся.
– Не надо было думать и надеяться. Две самые вредные вещи на свете, – сказала Эдит.
– А что надо-то?
Я подтянул к себе стакан, плеснул туда еще водки.
– Развеяться, я полагаю.
Эдит подтянула к себе телефон, на заставке у нее красовалась какая-то картина Алоизы Корбаз, динамичная, яркая, вся в красной гамме, с девчонкой, похожей на матрешку, нарисованную первоклассницей.
– Ну или пиши сонеты, как Петрарка.
– Сука Одетт еще жива.
– Лаура тоже еще двадцать один год здравствовала после их судьбоносной встречи.
Сердце ему бередила. Эдит помолчала и добавила:
– Мое мнение такое: тебе нужно уехать из города. Отвлекись.
– Куда бы тогда скататься?
– В Амстердам.
– Что?
– Ты спросил куда, и я назвала город, который мне нравится. Если хочешь дельных советов, то зайди на туристический сайт Орегона. Пошли наверх, я буду писать эссе по Брейгелю, а ты пей.
– Ты тоже будешь пить.
– Безусловно.
Ночь мы провели чудесно, а утром я, с адским похмельем, поехал к Мэрвину. Он открыл дверь.
– Где, блядь, кока?
– Господи, Боря, ты скоро станешь Кейджем из «Крыс на кокаине».
– Мне нужна гениальная идея! Срочно!
Мэрвин пропустил меня. В квартире пахло невыносимым лимонным шампунем Каси.
– Все, бросай свою кислую девчулю. Поедем с тобой туда, не знаю куда.
– Зачем?
– За тем, не знаю за чем.
– Прозреваю тут какую-то игру слов, но не понимаю ее.
Закинулись мы коксом в узкой ванной, заставленной Касиными кремами, и я выпалил:
– Мы поедем как можно дальше от Массачусетса! В место, как можно более отдаленное от технического прогресса! И как можно менее ассоциирующееся с прогрессом вообще!
– В Россию?
– Ты идиот, заткни хлебало, а то я тебя ударю. Мы поедем в тоталитарную жопу типа Теннесси! В Теннесси!
Под кокаином оба мы были в приподнятом настроении, нас охватило общее желание действовать. Мы быстренько отзвонились Бадди, убедились, что в ближайшую неделю мы ему не нужны. Потом, ой вот смех-то, мы купили два ящика фильтров для воды (на юге эти штуки были актуальны и в конце две тысячи десятого). Нам уже не нужно было зарабатывать вот так вот, взяли мы всего ничего, но без товара ехать было бы непривычно и неприкольно.
Мы нахреначивались каждую ночь и пьяными гнали по хайвею, жалуясь на жизнь и женщин.
– Знаешь, – сказал как-то Мэрвин, разглядывая карту. – Не так уж Теннесси далеко от Массачусетса. Формально мы вообще-то к нему приближаемся.