Мэрвин сопел на заднем сиденье, я знал, что он не проснется ни от музыки, ни от того, как нас потряхивает на горной дороге. Никого вокруг не было, лес да лес, тыквенно-рыжий, праздничный.
Я курил и глядел на мир открытым, детским взором, который, думалось мне так, я к тому времени давно потерял. Кайф, конечно.
И вот, а утро было в самом разгаре, когда я подпевал Джоан Баэз, стараясь не выпустить сигарету изо рта, и полагал это основной проблемой в своей жизни (отступили отец и Одетт, далеко, куда-то за горизонт), машина вдруг заглохла прямо на ходу. Меня тряхнуло, сигарета выпала изо рта, ударилась о лобовое стекло и рухнула на приборную панель. Я быстренько поднял ее, затянулся, обернулся, чтобы посмотреть на Мэрвина. Он упал, конечно, но не проснулся, только руки под голову положил, подушка вроде.
Я вылез из машины, открыл капот, поглядел туда. В машинах я не так чтобы разбирался, вот Алесь, он это умел. Вспомнил я, значит, что Алесь предсказывал нашему «доджу», когда мы его в последний раз лечили, генераторную смерть.
Короче, сначала я долго искал в багажнике вольтметр, чтоб проверить, чего там у аккумулятора, как у него дела. Оказалось, все нормально, есть на чем побегать, а стоит.
Потом я долго ругался, пытался завести машину, туда-сюда, обратно, но приятно никому не было, это уж точно. В конце концов я заметил, что топливный бак не шумит, когда я пытаюсь реанимировать тачку, там все тихо и мирно.
И я знал, что это пиздец. Теперь ее надо было отгружать в первый же провинциальный автосервис, а мы стояли посреди леса, только птички пели да я матерился. И никаких других звуков. Связь в этой глуши не ловила, я для надежности еще мобилу Мэрвина глянул – никак.
В общем, я сказал Мэрвину:
– Посторожи.
Сам себе посмеялся, короче, и пошел по дороге, надеясь выйти хоть в пир, хоть в мир, хоть в добрые люди.
Шел я долго и безрезультатно, пока не увидел тропку, вытоптанную достаточно хорошо, чтобы предположить – по ней частенько ходят люди. Я-то уже все на свете проклял, особенно нашу с Мэрвином манеру заехать в какую-нибудь жопу мира и там потеряться безнадежно.
До людей, так я рассудил, по трассе-то обязательно дойдешь, но когда? А тут и рядом кто может быть.
Некоторое время я углублялся в осенний лес, шел по палым, влажным от прошедшего ночью дождя листьям, надо мной все небо было в сплетении веток, а само – прозрачное, только в облачках, белых как молоко. То веткой хрустнешь и птиц спугнешь, тогда замелькают, зашумят крыльями. А как землей пахло, влажной, густонаселенной жучками да червячками, лесной землей.
Что это было за место – спокойствие неземное. Я и позабыл все, уже и на «додж» не злился, ни на что не свете, шел и все язык пихал в десну, где зуб был. Вот он там жил себе, сбоку, поесть поможет, девчонку куснуть, а теперь расстались с ним навсегда.
Вот, представлял я, Одетт нашла его и орет.
Но думал без мстительности, без пустой мелочности, без обиды. Я весь тут очистился, в себя пришел. Шел по тропинке, все вниз да вниз, по наклонной значит, и вдруг ощущаю явственный птичий запах. Отлично, подумал, еще и свои.
Ой, а я о всех зверях земных и подземных, о птицах небесных все равно думал, что они – свои. Триста раз с ними зарекся иметь хоть что-нибудь общее, а все-таки успокоенно рассуждал, что кто-то здесь есть, кто меня во всем поймет, кто покивает утвердительно, когда скажу, что на запах пришел.
Вышел я к прекрасному маленькому озерцу, оно было по-осеннему печальным, красивым, как иллюстрация в детской книжке. Вода словно зеркало, и все золото в ней тонуло, а по берегу – камни да камыши.
У озерца был деревянный мостик, знаете, с каких рыбачат, маленькая такая пристань. Я на ней постоял, попинал листья, вдаль посмотрел. Дерево было измокшее, старое, того и гляди конец мостику, к воде печально клонились желтоватые стебли осоки.
Место было, при всей его красоте, грустное. Пахло яблоками, и я подумал: вот здесь бы умер. Подумал, что здесь это не страшно. Все вокруг умирает, а ты чего?
Поднял с мостика камушек и запульнул его в озеро, он весело проскакал да и потонул, конечно. Круги по воде пошли. Обернулся я и увидел дом. Сразу его не заметил, сперва меня захватила волшебная здешняя атмосфера. Домик был небольшой, крепко сбитый, очень американский. Со второго этажа глядели узкие окна почти в человеческий рост, был флюгер и выдающееся из черепичной крыши пятнышко чердачного окна, и, знаете, все такое, как у Натаниэля Готорна – старый, осенний дом, еще пахнущий набожностью и строгостью пилигримов.
Вот что меня сразу удивило – дом не был украшен к Хеллоуину, а ведь пора. Никаких паутинок, никаких скелетов и глазастых тыкв, отсутствие всей этой жути и казалось жутковатым. Подумал я тогда, что попал, наверное, в какой-нибудь фильм ужасов. А потом плюнул на это и пошел к крыльцу. Ужасы ужасами, а эвакуировать машину надо было. И это сколько придется прождать, в такой-то глуши?