В саду были одни яблони, и яблоками, зимними сортами, пахло на весь мир. Я сорвал одно, сладкое, красное, как для Белоснежки, захрустел им.
В дверь звонить не пришлось, она распахнула ее, как только я подошел.
– Вот это да! А ты предупредительная.
– Я тебя сразу почуяла, – сказала она. – Ты что, русский?
– Не поверишь, но прямо из Сибири.
Я отбросил огрызок яблока. Она нервно, отрывисто хохотнула. Девушка эта казалась полной противоположностью Одетт, и это меня в ней так подкупило. Она была блондиночкой, солнце вызолачивало ее еще больше. У нее были светлые, наивно распахнутые глаза и пухлые, розовые губы. Вся она такой ангелочек со старенькой открытки.
– Что ты за пташка?
– Соловей, – ответила она настороженно.
В ней была готовность куда-то прыгнуть, куда-то убежать, куда-то окунуться. Я от этого почти сразу в нее влюбился, от искрящего напряжения.
– Меня зовут Борис.
– Имя, как из фильма про русских.
– Теперь скажи-ка мне свое, чтобы я мог ответить подколкой на подколку.
Слово «подколка» вызвало у нее восторг, она вся напряглась, но в то же время заулыбалась. Как маленькая девочка, которая хочет выматериться.
– Модести.
Типа скромница. Тут я, конечно, засмеялся.
– Да, мы с тобой из разных миров.
– Это точно. Ты даже не представляешь, насколько наши миры разные.
На ней было скромное платье, длиннее даже, чем у Эдит, почти доходившее ей до щиколоток. Такое милое платьице с рукавами, с воротничком.
– Дай угадаю, твой папаша выстрелит в меня, если я сделаю еще шаг вперед?
Тут она захохотала, глотая воздух.
– Значит, подколка засчитана?
– Засчитана, – сказала она, смакуя слово.
Мы смотрели друг на друга, она чуть склонила голову набок, по-птичьи, Алесь так тоже делал.
– Знаешь, я всю жизнь тебя ждала, – сказала Модести.
И я поцеловал ее.
Все произошло так стремительно, что теперь оно помнится плохо, воспоминание о ней в то утро исчезающее, прекрасное, оно мерцает и меркнет, а потом вновь проявляется передо мной.
Вот мы целовались в прихожей, где тоже сильно пахло яблоками, и шаги мои были гулкие, по деревянному-то полу, и она дышала часто. У меня такого никогда не было, даже с Нэнси, которая любила сосать хуй и сообщила мне об этом на первом свидании. Я всегда знал о девушке хоть чуточку больше, чем ее имя.
А тут мы говорили, может, три минуты, даже меньше, и вот уже целовались, как умалишенные, в прохладной прихожей дома, который я даже не успел рассмотреть. Она вплетала пальцы мне в волосы каким-то романтическим, вычитанным в книжке, неудобным жестом, а я вылизывал ей шею, и она вздрагивала.
Короче, не то чтобы ей оказалось суперски, в конце концов, мужика у Модести до меня не было, я в этом убедился, но для нее все это, может, стало особенным, ярким, удивительным. Сказочным.
Да и для меня тоже, надо сказать. Вот я уехал от моей Одетт, от моего умирающего отца, застрял посреди шоссе, располовинившего лес, и попал в такое сказочное место, в этот странный, вневременный дом, пахнущий деревом, пахнущий поздними яблоками, где жила эта странная девушка, скромная и шлюховатая, неожиданно для меня готовая к чему угодно. Все самое волшебное снова случилось со мной на полу, мы толком и не разделись. Всю дорогу я придерживал ее голову, чтобы она не ударилась о дверной косяк.
Потом мы долго целовались, она доверчиво на меня глядела и спросила вдруг:
– Слушай, а когда неземное удовольствие?
– Раз на пятый, наверное. Мне так подруга рассказывала. Но точно я тебе ничего не могу сказать. А тебе совсем-совсем не понравилось?
– Двойственные чувства, – серьезно ответила Модести. – И много вопросов к авторам, которых я читала. Представляешь, ездила в город, брала книжку, и нужно было читать весь день, а вечером – назад. Упаси боже я с ней вернусь.
– А все зря. Никакой там правды нет.
– Это уж точно.
Модести снова порывисто поцеловала меня. Я застегнул ширинку, потянулся. Теперь я смог рассмотреть дом. В нем не было никаких украшений, серьезно. Одни голые стены, без обоев, без фоток, без картинок. Мы лежали ногами к гостиной, там были только три простых кресла и некрасивый камин.
Потом, когда я прошелся по первому этажу, стало понятно, что книжная полка, телик или еще что-нибудь такое нигде не прячется. Просто ничего нет. Меблированная комната, как у Ремарка. Хотя какой Ремарк, все тут отдавало «Алой буквой» и «Домом о семи фронтонах».