К тому моменту, как мне его вернули, я потратил последние деньги на гроб. Остался буквально без гроша в кармане, работать-то в ближайшее время я не собирался. Хорошо, думал я, хоть еда на неделю у меня будет. Обхохочешься.
Я сам его переодел в хороший костюм, с галстуком даже. Первую ночь мы должны были провести вместе. Это нужно, чтобы попрощаться. Чтобы запомнить, как он выглядит, в отпущенное время поцеловать его и прикоснуться, потому что тело его исчезнет, перестанет существовать как целое.
Уложил папашку в гроб, поставил его посреди комнаты, на стульях устроил, и сам сел рядом.
У него было такое выражение лица, какого я никогда прежде не замечал. Отец стал вдруг очень похож на дядю Колю. Природное возобладало в нем над социальным. Исчезло все свойственное именно отцу, его особое выражение, остались черты семьи, чистые гены, анатомия его лица. Именно эта обезличенность пугала меня больше всего. Смотришь на него, и уже невозможно сказать, что это был за человек.
Всю ночь я не смыкал глаз, смотрел на его лицо, старался запомнить все это сложное, неповторимое соотношение черт. Мы были очень похожи, господи, я видел это как никогда ясно.
Я глядел на него, уставал, затекала спина, шея, мне хотелось зевать, я нюхал кокаин, курил, отходил поссать и все такое, в чем и заключается жизнь, а отец лежал, ему ничего не было надо.
Отвернувшись, я тайно надеялся, что не застану его в том виде, в котором мой взгляд его оставил. И всегда заставал.
Утро было невыносимым, невозможным. В пять, когда горизонт только чуточку просветлел, позвонил Мэрвин, спросил, приехать ли ему.
– Нет. Пока я не доем, не надо. Потом. Может, мне нужна неделя. Не знаю.
– Понял тебя. Это личное. Если будет нужна помощь, позвони, ладно?
– Ага.
В десять утра позвонила Эдит, и все повторилось.
Потом – Маринка, Андрейка, Алесь. С ними (кроме Алеся, конечно) договориться было значительно труднее. Они не понимали, почему мне нужно столько времени, почему я не хочу все организовать как надо, у них был миллион вопросов. А я вообще без сил, никаких ответов.
Должно быть, они подумали, что я сошел с ума. Может, Мэрвин и Алесь на них как-то повлияли. В любом случае, меня никто не беспокоил.
Утром я наскреб мелочь, лазая под кроватями, исследуя полки на стеллажах, и пошел в строительный магазин. Там я купил топор. Я мог справиться и обычным кухонным ножом. Зверики сильные, все, без исключения. Мог бы справиться, да ну его. Я хотел, чтобы все было быстро и удобно. Я хотел это выдержать.
Мне нужно было съесть все. Я впервые понял (никогда не задумывался), почему отец целовал мамкины зубики, один за одним. Потому что он раскроил ей череп и вытащил мозг.
Такая вот правда.
И впервые выяснилось, сколько он для меня сделал. Тогда то, что осталось от моей мамки, выглядело как кусочки сырого мяса на прилавке. А глаза, мозг, соски, кожу, волосы – все это съел он. Мне досталась, можно сказать, лакированная картинка. Приукрашенная версия реальности.
Я расплакался, когда занес над ним топор. Только тогда до меня дошло, что в каком-то смысле я вижу отца в последний раз. Я закрыл глаза, но слезы текли и текли, как у девчонки, в носу шумели сопли.
– Нет, – сказал я. – Пожалуйста, я же не могу.
Но так делали все крысы до меня. И так будут делать после меня. Однажды мой собственный ребенок, мой сынок, моя дочка, съест уже меня, чтобы я стал частью будущего.
Я почувствовал холодную, влажную мамину ладонь на своем лбу.
– Давай, Боречка. Так нужно, тебе и ему. Это большая тайна. И великий дар нашей Матеньки. Ты не сделаешь ему больно.
Ой не сделаю. Это я понимал. Ничто в мире больше не в силах было причинить ему боль.
И все-таки – сопротивление. Я не мог разъять его тело на части мясной туши. Не просто так.
Я пытался вспомнить, как ненавидел его, но в тот момент я его любил.
– Я хочу разозлиться. Помнишь, как он сломал мне ребро?
Мамка сказала:
– Разозлиться, Боречка, будет легко. Но ты не должен. Тебе нужно сделать это со всей любовью, на которую у тебя сердце способно. Поплачь.
И я поплакал, наклонился к нему и поцеловал в лоб, холодный, скользкий от моих слез.
Нужно было оставить только зубки да косточки. Мне предстояла большая работа. Со всей силой и всей благодарностью к нему, как к моему отцу, со всем желанием того, чтобы он жил, хоть как-то, хоть где-то на этом свете, я опустил топор и первым делом отсек ему голову.