– Его любит Эдит. Я из принципа не люблю ничего, что любит Эдит. «Эта замечательная жизнь» – отличный фильм. Иди посмотри со мной. Он добрый.
– Не хочу я. Обман это все.
Но Одетт все-таки усадила меня перед ноутбуком, поделилась «Эм-энд-эмсом» с арахисом, и так мы провели славный-славный вечер, может быть, самый славный из всех. А ночью пошли гулять, и весь город дышал бренди, индейкой и мятными леденцами.
Мы оба были тут чуточку чужие, но звезды над головой были такие яркие и редкие, что на эти мелочи и внимания-то не обратишь.
– Ты чувствуешь себя старой, потому что ты из Старушки Европы?
Одетт засмеялась.
– Хочешь поцеловаться под омелой, как в кино?
– Сопливо как-то.
Но она поднялась на цыпочки и коснулась моих губ, осторожно, по-детски, как в первый раз.
Она смешная, конечно, много о ней такого можно вспомнить.
Ну и да, короче, стало нам с ней хорошо и долго было заебись.
А в тот день, когда я человека-то прикончил, трахаться было по-особенному, как будто я из могилы к ней пришел, ну не знаю, как еще сказать. Типа как у Жуковского, будто я был ее мертвый жених.
Тогда (Одетт лежала у меня на руках, чуть подрагивала, как от температуры, после хорошего секса с ней такое бывало) я впервые подумал о ребенке.
Ой, не то чтоб мне железно надо было продолжить мой род залупкиных королей Шустовых, но одиноко стало на свете, когда подумал, что из этой маргинальщины один я у себя остался.
Мной овладела совершенно животная жажда, я хотел продолжить себя во времени или, что даже более важно, хотел продолжить своего отца. Сердце у меня стало неспокойно от того, что подумал: умру, и не будет никого на свете такого, как мы с отцом.
– Выходи за меня замуж, – сказал я. – Будешь рожать мне детей. Троих крысят.
– Иди выпей антифриза.
– Я серьезно. Будешь дома сидеть. Всем тебя обеспечу.
– Иди пожалуйся на государство на кухне.
– Горя не будешь знать, обещаю.
– Иди стукани на соседа, что он пожаловался на правительство на кухне.
– Серьезно, Одетт, все красиво сделаем, платье белое у тебя будет.
– Иди полмира захвати.
– Одетт.
– Иди блины с икрой поешь.
– Одетт, почему ты никогда не говоришь что-нибудь вроде «иди таблицу Менделеева открой» или «иди телеграф изобрети»?
– Иди автомат изобрети.
– Ты меня бесишь. Ты вообще хочешь детей?
Одетт потянулась, поцеловала меня в губы, тягуче, томительно так. Она прекрасно пахла собой, сливочно и терпко, и сладко – апельсиновым гелем для душа.
– Хочу. Буду с ними «Мой маленький пони» смотреть и читать им «Хроники Нарнии».
– Ну и все тогда. Давай сделаем ребенка. У тебя как раз день нужный.
– Фу, вот это ты мерзкий. Я же не сказала, что хочу детей сейчас.
– Ты уже скоро старая будешь для детей. Моей маме было двадцать два, когда она меня родила.
– Ага, уже год как срок годности вышел. Всё, иди с предприятия поворуй.
Я закурил, она вырвала у меня сигарету, глубоко затянулась и выпустила три колечка дыма.
– Смотри лучше, как я умею.
«Детский сад».
Я пальцем написал это у нее на лбу, и Одетт засмеялась.
– Ничего не поняла.
Тогда я взял ее руку, стал водить ногтем, едва-едва касаясь, по нежной тыльной стороне запястья, и от каждой секунды сердце мое выпрыгивало из груди. Кожа там была невероятная, ни у одной девчонки не было такой нежной шкурки, клянусь.
– Что это ты пишешь? Что-то романтичное?
– Пытайся понять. Ну, визуализируй мои движения, как бы мысленную линию проведи. Давай заново.
– Это «Д».
– Точно. – Я вел дальше.
– Ничего не понимаю. Сдаюсь.
– Дурочка.
– Что?
– Это как дура, только дурочка.
– Господи, и это ты на мне написал? Какая дурочка? Ты больной. «Детский сад». Я угадала с первого раза, дурак – это ты. Я просто с тобой играю.
Одетт навалилась на меня, стала водить пальцем по моей руке.
– Что это?
– «Д».
– Нет. Давай еще раз.
– «Д».
– А ты настойчивый. Это как спор с тобой.
В постели мы провели весь день, играли и трахались. То есть я об этом прям много говорю, но, чтоб понять нашу с ней любовь, это важно – мы дохуя трахались, у меня ни с кем так не было.
Это очень странная штука; иногда, когда очень сильно к кому-то тянет, ты вдруг становишься таким ребенком, много смеешься, и все вокруг становится ярче и больше, как в детстве.
Читал я одну статью, опять же, там было про то, что это эволюционно важный механизм, самец и самка становятся игривыми, как ребятишки, чтобы доказать, что они не собираются причинять друг другу боли.
Природа – штука безжалостная, и в самый важный момент ее нужно смягчить. Вот отчего влюбленные – как дети.