Губы у нее были измазаны вишневым блеском, в носу висело колечко, а на воротничке бейджик – Стейси. В разрезе глаз проглядывало у нее что-то азиатское, какая-то давняя кровь, уже, можно сказать, кровиночка.
– Кофе, – сказал я. – Покрепче. Еще пирог яблочный. Есть?
Раз уж Мэрвин сказал не нажираться, то я решил сам с собой поиграть в такого копа, типа как из «Твин Пикса», который любил кофе и вишневый пирог, все одно развлечение.
– Конечно! – сказала она и унеслась, по-детски тряхнув хвостиками.
Я даже не успел спросить, будет ли она подливать мне кофе всю ночь. Может, оно и к лучшему.
Хотелось покурить, так что я крутил в руках салфетки, стучал по столу и всячески с собой боролся – пропустить появление папаши Мэрвина не хотелось.
Кого я ожидал увидеть? Графа Дракулу, может? Или крылатого гусара в сверкающих доспехах? Нет, хрен там с гусарами, определенно мысленно я скорее склонялся к Беле Лугоши. И у отца Мэрвина должен был быть длинный плащ с широким воротником, чуточку старомодный, конечно, но стилявый, как в немом кино.
А пришел, бля, мужичок лет шестидесяти, весь осунувшийся, маленький, по-славянски большеглазый. На нем был добротный, но без выебонов костюм, ладно скроенный, крепко, на века, сшитый. Такие через сто лет будут храниться в музеях.
Со своего места я отлично слышал, как мужичок сказал:
– Анджей Огинский.
– Мэрвин.
Фамилию свою он не назвал.
Анджей (а думать о нем как об отце моего лучшего друга я не мог) не был какой-нибудь там загадочной личностью, жутковатым вампиром из историй на ночь. Обычный, нормальный человек, неуверенный, неспокойный.
Глаза у него были усталые, выразительные, но какие-то потухшие, будто на плохом рисунке. Ой, господи, жалкое зрелище, может, я на него, конечно, зло держал, что он Мэрвина бросил и все такое, но у меня возникло стойкое отвращение к этим его подслеповатым повадочкам.
– Злишься? – спросил меня мой отец.
Он сидел напротив, губы у него были искривлены: не то больно стало, не то смешно – по нему никогда не понять.
– Ну, а чего он Мэрвина бросил, какой же он отец? – прошептал я.
– А я какой отец?
– Хоть какой-нибудь.
Вернулась Стейси, поставила передо мной тарелку с пирогом и стукнула о край моей чашки носиком киношного кофейничка. На секунду она загородила мне Анджея и Мэрвина, но я слышал, о чем они разговаривают:
– Я не хочу сейчас говорить тебе, что мы начнем все заново, что я могу быть хорошим отцом. Думаю, если мог бы, я бы не сказал тогда твоей матери всех этих ужасных вещей.
Они говорили на польском (за одиннадцать лет дружбы с Мэрвином я обучился понимать его довольно неплохо), но Анджей частил, как будто язык был ему плохо знаком, и он старался скрыть ошибки.
– Слушай, ну мне приятно, что ты со мной познакомился, – протянул Мэрвин так, что, в общем, не было понятно, приятно ему или что.
Я такого Мэрвина знал, вид у него был равнодушный, совсем не заинтересованный, прям Нарцисс, которому не терпится глянуть на водичку. Так Мэрвин прятал волнение, желание понравиться.
– Я подумал, как ты там справляешься со всем этим? Никто ведь тебе не объяснял.
– В самое сердце, а? – сказал я своему отцу. – Но чуточку он припоздал с этим.
А так-то по ебалу еще дают за такие прозрения. Чтоб голова лучше работала.
– Не знаю, работает тут правило про то, что лучше поздно, чем никогда, или нет, – ответил Мэрвин.
– А он молодец, – сказал мой отец. – Не такой уж слюнявчик.
– Ты всегда его недооценивал.
Я возил кусочки теста в ванильном соусе, изредка отпивал кофе и слушал.
– Я подумал, – говорил Анджей, – чем ты занимаешься? Как сложилась твоя жизнь? Жив ли ты вообще?
Он что-то возил по столу, я не сразу рассмотрел зажигалку с польским орлом. Похвальный патриотизм.
– Помнишь, – сказал я своему отцу, – твою зажигу с серпом и молотом?
– Ну точно. Ты ж ее утопил.
– Тебе назло.
Отец хрипло засмеялся, сплюнул на пол сгусток плоти, который никто, кроме меня, не видел – бугорки альвеол и распоротые кашлем сосуды. Ой, вроде и кошмар, а я ко всему привык.
– Чего? – спросил мой отец. – Жутенько?
– Да нет уже.
– Я в Афган хотел поехать. Всех своими рапортами заебал. Дали отвод по легким. А мог бы быть другим человеком.
– Да куда уж, – сказал я, мешая сахар в кофе, крепком, как отцовская вера в советскую страну.
Анджей вот говорил:
– Мне стало стыдно. Это правда. Очень стыдно. Я даже не могу сказать, что был молод. Я был старше твоей матери, и все, что я мог ей дать, – деньги на аборт.
Это я видел затылок Мэрвина, видел, как напряжена у него спина, а Анджей Мэрвина знать не знал, для него не было тут тайных примет. Он, я понимал, видел самодовольного молодого человека, который такой херней не заморачивается.