– Ты прямо-таки Сфинкс с загадками.
– Я прямо-таки да.
Она смотрела на меня спокойно, без какой-то особенной холодинки в глазах (ну, куда уж морознее все равно), но я как-то понял – злится.
Мы сели за стол, поглядели друг на друга. Ой, Господи, хорошо, что ты придумал дружбу, а то мы, заблудшие, натворили бы столько дел.
– Прости, – сказал я.
– У меня всё в порядке. Тебе не нужно извиняться передо мной. Более того, тебе не нужно извиняться перед моей сестрой.
Слово «сестра» Эдит произнесла как никогда жестко, прям продавила его языком, поломала, и ее немецкий акцент стал явнее прежнего. А я вдруг вспомнил Одетт, и как она на меня смотрела, когда я ударил ее.
В тот момент она стала необычайно похожа на Эдит, они вправду были сестры, хотя у них ни капли общей крови.
– Но я хочу перед ней извиниться! – сказал я. – Хочу, чтобы она меня простила! Что ей нужно подарить? Она же и так богатая! С бедными девчатами попроще!
Эдит смотрела на меня, как, наверное, медсестра в дурке смотрит на маленьких, больных мальчиков.
– Я имею в виду, Борис, лучшее, что ты можешь сделать, и сейчас я дам тебе прекрасный совет, от которого тебе лучше не отказываться, так вот, лучшее, что ты можешь сделать, это исчезнуть раз и навсегда из ее жизни.
Эдит помолчала, потом подкурила вторую сигарету от первой и добавила:
– Я серьезно. Никакого сарказма. Никакой гиперболы.
И в этот момент я все прекрасно понимал, мне даже не было обидно. Она не доверяла мне свою сестру, вот и все. Эдит не считала, что я мог бы исправиться.
Впрочем, вот эти все штучки-дрючки про всепрощение и искупление она никогда не поощряла. Именного этого и стоило ожидать.
Эдит налила мне выпить.
– Льда?
– Господи, льда.
Сердце мое остудить.
Эдит достала из холодильника формочку, принялась вытрясать из нее кубики льда.
– Ты не понимаешь одного, Борис, – говорила она. – Одетт считает, что она плохая и что она заслуживает наказания.
– Чего?
Часы на стене мирно тикали, отсчитывали минуту за минутой без Одетт в моей жизни, а меня блевать тянуло от того, что я должен буду провести без нее все оставшееся мне время, сколько Бог отвел.
– Она может к тебе вернуться. Потому что она чувствует себя виноватой перед отцом. Плохой. Бесчувственной. Она может вернуться к тебе, и тогда она будет страдать. Так что проблема, собственно, не в том, что ты потерял ее навсегда, а в том, что если ты не хочешь сделать ее несчастной, ты должен отпустить первым. Я понятно объясняю?
Хорошо она объясняла, как хирург оперирует, так она объясняла. У меня сердце сжималось, и я словно бы лежал перед ней с грудной клеткой, расхреначенной до красного мяса.
– Так что, Борис, если любишь ее, а я верю, что по-своему ты ее любишь, дай ей испугаться по-настоящему и уйти.
Эдит налила виски и себе.
– Она – моя сестра. И я люблю ее. Совет этот поступает скорее от Эдит-сестры, чем от Эдит-друга. Но прислушайся к нему. Борис, ты живешь жизнью, которой она жить не сможет. И если вы, к примеру, создадите семью, это будет семья, в которой она погибнет. Твоя семья. Ты был счастлив в своей семье?
Ой, вопрос с подвохом, такие она любила очень.
Счастлив я был, и несчастлив – тоже был. Все оказалось бы очень просто, если бы я был только несчастлив, если б перевернул эту страницу, и книжку саму закрыл, и стал бы жить какой-нибудь другой жизнью.
Но было и столько классного, живого, что я стал плохо разбираться, у меня исчезла граница между нормальными и ненормальными вещами.
Мне, крохе, папашка очень неоднозначно объяснил, что такое хорошо и что такое плохо.
– Пятьдесят на пятьдесят, может.
В этой тесной кухоньке на меня смотрела с качественной репродукции вермееровская девушка с жемчужной сережкой, глядела пронзительными темными глазами Одетт. Жемчуг поблескивал как настоящий, чем проще эффект, чем мельче деталь, тем больше глубина воздействия, так Эдит говорила. За маленькими штучками скрывается бездна всего. Ой, а если б можно было Одетт красивую цацку подарить и все забыть.
– Примерно это я и ожидала услышать. Хочу напомнить тебе, что в четырнадцать ты сбежал из дома, потому что отец едва не разбил тебе голову.
– Ладно-ладно, я тебя понял.
Открыл я тетрадку, а там большими буквами: Kunstwollen, Ригль. И пространные цитаты на немецком – ничего не поймешь, хоть глаз выдери.
– Не отвлекайся.
Я глянул на Эдит.
– Ну что ты от меня хочешь?
– Чтобы ты понял, что ей не подходит твой отец.