Баблишко я положил к себе.
– Алесь, ты к нам? – спросил я, когда ребята спустились.
– Ага, не могу больше слушать про Крым. В пизду Андрейку.
Между мной и Алесем навсегда осталась черта, мы ее больше не переходили. Я считал его своим другом, одним из лучших своих друзей, но была между нами (ой, сейчас, короче, будет ирония) зона отчуждения.
Я что-то не мог ему доверить, он что-то не мог доверить мне. Мы с ним были очень разные люди, но дела у нас велись удобно, отдохнуть вместе тоже могли хорошо.
Души вот у нас не сходились, но не с каждым же оно вот так – в самое сердце. А вот Мэрвин с Алесем ничего, у них дистанции не появилось. Странное дело, мы в одну историю попали, но меня она от Алеся отвернула, а Мэрвина – нет.
Ой, ну не надо, хорошо я к нему относился, ценил по-своему. Вот только было всегда что-то, о чем мы оба умалчивали.
Очень уж у нас с ним разные были понятия о добре, о душе, о том, чем душу свою замарать можно.
Вот мы уже оба убили, в той перестрелке-то. Из нас, в общем, чистеньким только Андрейка и остался, а мы с Мэрвином и Алесем хорошо так постреляли. Но грамотно. Живы вот остались.
Ну, говорю, уже и я убил, и Мэрвин убил, казалось бы, разницы нет, а все равно было у меня ощущение, что я бы невинного человека под нож не отправил, за тысячу жизней бы не смог забрать одну.
Я в тот раз стрелял, потому что мне умереть страшно было. Только поэтому.
И такая, на самом деле, в этом штука была: это ж я, получается, за одну-единственную, жалкую свою жизнь Бори Шустова могу человека положить, а за тысячу прекрасных людей – нет?
В общем, разница между мной и Алесем на самом-то деле все-таки была, только я теперь не знал, кто из нас со знаком плюс. Неоднозначно оно получилось.
Я вел машину, глядел на дорогу, пел песенки. Мы встречались с кубинцами недалеко от Пасадены, в заброшенном коттеджике, который нашли пару лет назад почти что случайно.
– Они согласились встретиться на наших условиях, кстати говоря, – сказал я. – Это чего значит? Значит, что намерения у них чисты.
– Ты их прям защищаешь.
– Хочу оправдать в своих глазах кубинцев. Те-то еще и кокс говняный привезли, а тут чисто, мне кажется, будет. Такое у меня предчувствие. Ребят, а может, завернем на обратном пути в Пасадену? Пропустим по стаканчику.
– Ты ебнутый, сначала товар завезти надо, – сказал Алесь.
– Да слушай, а почему бы и нет? – спросил Мэрвин. – Есть что-то в этой идее. Мы правильно и всего на часочек припаркуемся. Надо было поесть все-таки. Марина всегда права, и почему мы ее не слушаем?
– Вот и я говорю! Пасадена – прелесть!
Этот крошечный, по сравнению с Лос-Анджелесом, весь выбеленный солнцем городишко я любил до безумия. Было в нем что-то европейское, может, мост, похожий на огромный римский акведук, а может, по-испански вытянутый купол ратуши, французские окна и аркады, как у палаццо, за которыми скрывались витрины польских магазинчиков.
А какие там были рестики! Однажды мы с Одетт все выходные бродили по жарким улицам в толпе туристов и все равно задыхались от восторга и запаха цветов – глядели парад роз. Все было залито красным, будто кровью, господи, вся улица, съезжавшая вниз.
Мы остановились в симпатичном, недорогом отельчике с дурацкой неоновой розой на белоснежном фронтоне, и я встал пораньше, побродил по рассвету в поисках открытых лавок, чтобы кинуть ей на постель побольше цветов.
А во фруктовом салате Одетт попалось манго, на который у нее была аллергия, и она вся покрылась пятнами, обижалась на меня, а я смеялся над ней, что у нее щеки красные, как розы.
Мы до рассвета проболтали о какой-то удивительной чепухе, и я был счастлив, а потом пьяный нассал в бассейн и украл сэндвич из автомата.
– В высшее общество, – сказала Одетт, – тебе дорога закрыта.
Ой, да. Это уж точно.
– Кстати, как у тебя с Одетт? – спросил Алесь. Я как раз о нашей с ней Пасадене вспоминал и вздрогнул вдруг. Передо мной гладко текла прожаренная солнцем дорога, машин было мало, вокруг песок, колючки да пальмы, а вдалеке – прекрасный горный хребет. И меня вдруг все это перестало радовать, резко, неожиданно, как будто кто-то вырубил свет.
– А ты как думаешь?
– Ну, думаю, может помирились уже.
– Ты с ней помирись поди.
– А ты пробовал?
Но я не пробовал. И это, может быть, было самым моим важным любовным жестом. Лучше цветов в постель, лучше подаренных колечек с акулами и кулончиков с роботами, лучше любых выходных в любом городе.
Лучше, господи, нашего счастья было несчастье остаться одному.
– Ну, я пока не думаю об этом. Девчат много, знаешь ли. Мозг мне ебать не будет, и то славно, правда?
– Да славно, – сказал Мэрвин. – Ты, главное, сам мозгом не поедь.